XI. Greatness and Curse

Возвращение Назенин из Девичьей башни не сопровождалось музыкой или пышными празднествами, но его эффект превзошел самые громкие торжества. По коридорам Топкапы шел ощутимый, леденящий гул. Наложницы, евнухи и даже высокопоставленные аги Дивана провожали взглядом карету принцессы с тихим, благоговейным ужасом. Женщина, которая побывала в шаге от кожаного мешка и дна Босфора, вернулась не просто помилованной - она вернулась, диктуя свои условия самому грозному правителю Востока.
В ее покоях всё было подготовлено к триумфу. Гюльнихаль-хатун, едва завидев хозяйку, упала на колени, рыдая от облегчения и целуя подол ее платья.
- Госпожа! О Аллах, вы живы! Я молилась всю ночь, я дала обет раздать все свои украшения нищим, если вы вернетесь!
- Встань, Гюльнихаль, - Назенин мягко, но уверенно подняла девушку за плечи. Ее голос звучал на удивление твердо, в нем больше не было и следа прежней юношеской трепетности. - Твои молитвы услышаны, но золото оставь себе. Оно нам еще пригодится. В этом дворце слезы не купят безопасность. Их покупает только сила.
Назенин подошла к зеркалу. Время, проведенное в ледяном каменном мешке, окруженном ревущими волнами, оставило на ее лице едва заметный след - легкие тени под глазами и новую, жесткую складку у губ. Она больше не видела в отражении кастильскую инфанту, испуганную и протестующую против чужих обычаев. Из зазеркалья на нее смотрела османская госпожа, прошедшая крещение огнем и предательством.
В это же время на другом конце дворца, за массивными дубовыми дверями, Хюррем Султан переживала самый страшный кошмар своей жизни. В ее покоях было темно - она приказала занавесить окна тяжелыми парчовыми шторами, не желая видеть свет дня, который принес ей поражение.
Гюль-ага стоял перед ней, втянув голову в плечи так глубоко, словно пытался полностью раствориться в воздухе.
- Как это произошло, Гюль-ага? - голос Хюррем был пугающе тихим, лишенным ее привычных экспрессивных интонаций. Это было затишье перед настоящим ментальным взрывом. - Как Ибрагим сумел найти этого каллиграфа так быстро? Кто его предал?
- Госпожа... Рустем-ага не успел вывезти его из города, - заикаясь, лепетал евнух. - Люди Ибрагима-паши перекрыли все заставы. Перевернули весь еврейский квартал за три часа. Каллиграф испугался дыбы. Он отдал всё: и черновики, и оставшееся золото, которое ему заплатил Рустем... Повелитель в такой ярости, какой я не видел со времен похода на Мохач. Рустема уже лишили должности и под конвоем отправляют в дальнюю провинцию Анатолии. Если бы не ваша тень над ним, его голову уже везли бы на серебряном подносе.
Хюррем резко обернулась. Ее глаза горели безумным, лихорадочным блеском. Она подошла к столу и одним движением руки сбросила на пол драгоценную шкатулку со своими письмами и стихами Султана.
- Рустем - дурак! Но Ибрагим... Ибрагим - змея, которая сожрет нас всех, если мы не отрубим ей голову! Он использует эту испанку как таран против моих ворот. Сулейман закрыл для меня свои двери, Гюль-ага! Понимаешь ли ты, что это значит? Он отказался слушать меня! Месяц... целый месяц я не имею права входить в его покои. За этот месяц она может зачать ребенка. За этот месяц она может убедить его переписать законы престолонаследия!
Она схватила Гюль-агу за кафтан, приблизив свое бледное лицо к его лицу.
- Слушай меня внимательно. Нам нужен новый план. Больше никаких поддельных писем. Никаких глупых наемных убийц в прачечных. Это детские игры. Если Назенин хочет играть в политику, мы уничтожим ее на глазах у всей империи так, чтобы даже Сулейман не смог ее защитить. Иди к лекарю. Узнай всё про травы, которые вызывают медленное, незаметное безумие. Я хочу, чтобы эта гордая принцесса начала заговариваться на глазах у Дивана.
На следующий день Сулейман сдержал свое слово, данное в Девичьей башне. В главном зале заседаний Дивана, скрытая от глаз визирей за ажурной золоченой решеткой тайного окна, сидела Назенин. Исторически это место иногда занимала Валиде Султан или, в редких случаях, Хюррем, но появление здесь иностранной принцессы, едва принявшей ислам, было беспрецедентным.
Сквозь резные узоры решетки Назенин видела Ибрагима-пашу, стоявшего перед Султаном с ворохом государственных бумаг. Обсуждался важнейший вопрос - назревающий конфликт с Персией на востоке и одновременное давление священной Римской империи на западе.
- Повелитель, - звучный голос Ибрагима разносился под куполом Дивана. - Карл Габсбург стягивает наемников к границам Венгрии. Французский король Франциск прислал письмо: он готов поддержать нас, но требует гарантий, что наш флот не будет атаковать его южные порты. Нам нужно принять решение о направлении главного удара.
Сулейман молчал, задумчиво перебирая пальцами четки. Затем он поднял глаза на ажурную решетку, зная, что за ней скрывается та, чей разум он хотел испытать.
- Объявляю перерыв на час, - властно произнес Султан. - Визири могут покинуть залу. Паша, останься.
Когда министры вышли, Сулейман поднялся со своего трона и подошел к потайной двери, ведущей в коридор за решеткой. Назенин вышла к нему, слегка склонив голову. Ибрагим-паша остался стоять у стола с картами.
- Ну же, Назенин, - Сулейман внимательно всматривался в ее лицо. - Ты слышала доклад. Твой кузен Карл снова поднимает голову. Что скажешь? Где нам искать победу - на востоке у шаха Тахмаспа или на западе под стенами Вены?
Назенин подошла к столу с картами, уверенно лавируя между Султаном и Великим визирем. Она положила руку на очертания европейских государств.
- Повелитель, Карл силен, но его империя - это лоскутное одеяло, - ее голос звучал спокойно и профессионально. - Он тратит миллионы золотых на подавление восстаний протестантов в Германии. Если вы ударите по нему сейчас, вы сплотите вокруг него всю католическую Европу - они увидят в вас общую угрозу. Но если вы обратите свой взор на восток, на Персию, и укрепите свои границы там, Карл увязнет в собственных религиозных войнах. Франциск Французский - трус. Он будет обещать союзы, но не двинет ни одного полка, пока не увидит, кто побеждает. Заключите с ним торговое соглашение, дайте его купцам льготы, и он сам закроет глаза на ваши действия на востоке.
Ибрагим-паша удивленно приподнял бровь, а Сулейман медленно перевел взгляд с карты на Назенин. В его глазах читалось глубокое, почти мистическое удовлетворение. Она мыслила категориями не женщины, защищающей свое гнездо, а стратега, видящего шахматную доску целиком.
- Ты видишь, Ибрагим? - тихо произнес Султан. - Женщина, которую Хюррем называла глупой шпионкой, понимает суть европейской политики лучше, чем половина моих пашей в Диване. Назенин, твои слова весомы. Мы поступим именно так. Мы усыпим бдительность Карла через французские торговые уступки и обратим армию против шаха.
Он подошел к ней и при всех - в присутствии Ибрагима - надел на ее шею тяжелое золотое ожерелье с массивным рубином, изъятым из казны Рустема-аги. Это был не просто подарок. Это был знак разделения трофеев.
Вечером того же дня Назенин ужинала в покоях Валиде Султан. Хафса Султан, чье здоровье в последнее время начало ухудшаться, выглядела уставшей, но в присутствии Назенин она старалась держать осанку. Махидевран Султан сидела рядом, ловя каждое слово принцессы.
- Султан сегодня усыпил Диван твоими мыслями, Назенин, - с легкой завистью, но и с уважением произнесла Махидевран. - Ибрагим-паша только и говорит о том, как изящно ты разделила интересы Франции и Габсбургов. Хюррем кусает локти в своей изоляции. Ее люди пытались подойти к дверям Дивана, но стража прогнала их по личному приказу Повелителя.
- Я лишь хочу, чтобы империя, ставшая моим домом, процветала, госпожа, - скромно ответила Назенин, принимая из рук служанки чашу с шербетом.
Валиде Султан внимательно посмотрела на нее.
- Твой ум - это великое благо, Назенин. Но помни: в этом дворце величие часто идет рука об руку с проклятием. Хюррем тоже начинала с ума и поэзии. Но власть меняет женщину. Она делает ее сердце черствым. Не позволяй победам над Хюррем превратить тебя в нее саму.
Назенин замерла с чашей в руках. Слова Валиде упали на ее душу тяжелым грузом. Она понимала, о чем говорит старая госпожа. Вступая на путь интриг, она шаг за шагом отказывалась от кастильского милосердия. Чтобы уничтожить Рустема, она использовала жизни каллиграфа и его семьи, которых Ибрагим теперь держал в подвалах. Чтобы удержать Сулеймана, она играла на его гордости и эгоизме.
Когда Назенин возвращалась в свои покои по темным, освещенным факелами коридорам, она внезапно столкнулась с Хюррем. Опальная Хасеки стояла у окна, выходящего во внутренний дворик. На ней не было украшений, ее волосы были распущены, а лицо казалось серым в неверном свете пламени.
Стража Назенин тут же напряглась, но принцесса жестом приказала им остановиться.
- Ты думаешь, что победила, принцесса? - Хюррем не повернула головы, продолжая смотреть в темноту. Ее голос был хриплым. - Ты думаешь, что золото на твоей шее и место за решеткой Дивана делают тебя неприкосновенной?
- Я не думаю о победе, Хюррем. Я просто живу по правилам, которые ты сама здесь установила, - ответила Назенин, останавливаясь в нескольких шагах от нее.
Хюррем медленно повернулась. В ее глазах не было прежней ярости - там было нечто худшее: холодное, абсолютное знание.
- Ты совершаешь ту же ошибку, что и я когда-то. Ты думаешь, что Сулейман любит твой ум. Но он любит свое отражение в тебе. Он любит то, как великий падишах покорил дочь европейского короля и заставил ее служить своей империи. Но как только ты оступишься, как только твоя стратегия принесет ему хоть одну неудачу на поле боя - он вспомнит, что ты испанка. И тогда твоя Девичья башня покажется тебе раем.
Назенин выдержала ее взгляд. Ее сердце сжалось от ледяного предчувствия, но она не позволила Хюррем увидеть свою слабость.
- Возможно, ты права, Хюррем. Но пока этот день не наступил, я буду той, кто пишет историю этой империи вместе с ним. А ты останешься той, кто плачет за занавесками своих покоев.
Назенин прошла мимо, шурша тяжелыми шелками своего нового кафтана. Она выиграла еще одну битву, но слова Хюррем остались в ее мыслях, словно медленно действующий яд. Проклятие Топкапы начало действовать: принцесса Изабелла Фортуна окончательно умерла, уступив место Назенин-хатун - женщине, чье величие строилось на пепле ее собственного прошлого и на пороге великой, неизбежной катастрофы, которая ждала всех, кто осмеливался любить Султана Сулеймана.