XVII. The Shadow of Iberia

Рождение шехзаде Баязида наполнило Топкапы фальшивым, звенящим ликованием. Семь дней и семь ночей пушки на мысе Сарайбурну сотрясали стамбульский воздух, возвещая миру о том, что лоно кастильской принцессы подарило династии Османов нового наследника. Фонтаны на площадях столицы вместо воды источали подслащенный шербет, а янычарам, чьи котлы еще недавно едва не перевернулись в бунте, раздали повышенное жалованье - бакшиш в честь новорожденного принца. Но Назенин Султан знала: золото, умиротворившее солдат, лишь на время прикрыло тлеющие угли новой, куда более масштабной войны.
Прошло три месяца. Августовский зной уступил место благословенной прохладе сентября. Баязид рос крепким и спокойным ребенком, унаследовав от матери темные, глубокие глаза, в которых, казалось, уже тогда читалась недетская серьезность. Назенин редко выпускала младенца из рук, доверяя его безопасность только Гюльнихаль и четырем немым стражникам, которых лично для неё отобрал Аяз-паша. В Топкапы наступило время, когда яд мог оказаться на наконечнике любой булавки, а скрытая угроза исходила даже от колыбельных песен.
Назенин сидела в бывшем кабинете Ибрагима-паши. Сам Великий визирь после истории в Старом дворце стал тенью самого себя - он редко появлялся в гареме, проводя все время в Диване или на военных смотрах в Адрианополе, пытаясь вернуть безграничное доверие Сулеймана. Перед принцессой на массивном дубовом столе лежали письма, доставленные венецианским дипломатическим шифром через Альвизе Грити.
- Госпожа, к вам посетитель, - тихо доложил Сюмбюль-ага, осторожно приоткрыв дверь. Его верность Назенин после падения Хюррем стала абсолютной, ведь евнух понимал, что его собственная жизнь теперь намертво привязана к подолу кафтана испанки. - Человек из посольства Франции. Он прибыл под видом торговца лионским бархатом, но у него личное послание от короля Франциска.
- Введи его, Сюмбюль, и запри внешние двери галереи, - Назенин поправила тяжелое покрывало на плечах.
В кабинет вошел мужчина средних лет в скромном османском платье, но его безупречная осанка и характерный разлет бровей выдавали уроженца Парижа. Это был Жан де Ла Форе, секретный посланник французской короны, прибывший в Стамбул для завершения переговоров о союзе против Священной Римской империи.
- Ваше Величество... или мне правильнее называть вас Назенин Султан? - де Ла Форе склонился в изящном поклоне, прижав руку к сердцу по европейскому обычаю. - Король Франциск шлет свои поздравления в честь рождения вашего сына. В Париже молятся за здоровье молодого шехзаде.
- Оставьте любезности, шевалье, - Назенин говорила на безупречном французском, и этот звук собственного голоса в стенах Топкапы на мгновение показался ей призраком из прошлой жизни. - Мой кузен Карл Габсбург стягивает войска к границам Венгрии. Французский флот готов войти в Средиземное море, как мы договаривались с Ибрагимом-пашой?
Посланник посерьезнел, его взгляд стал тревожным.
- Именно поэтому я здесь, госпожа. Карл Габсбург узнал о том, что его золото, отправленное Хюррем Султан, было перехвачено. Он в ярости. Но страшнее другое: император понял, кто именно стоит за изменением османской политики. Ваша переписка с Мадридом и Толедо пятилетней давности... Карл нашел её в архивах вашей покойной матери. Он собирается переслать эти письма Султану Сулейману.
Назенин почувствовала, как внутри всё заледенело. Письма юности. Время, когда она, будучи еще инфантой Изабеллой, клялась на распятии, что сделает всё возможное для сокрушения мусульманского Востока, если её когда-нибудь выдадут замуж ради союза. Для Сулеймана, чья подозрительность после персидского похода обострилась до предела, эти пожелтевшие пергаменты станут неопровержимым доказательством того, что вся её любовь, её тишина и даже их общий ребенок Баязид - лишь часть грандиозного, долгосрочного заговора Ватикана и Мадрида.
- Карл хочет уничтожить меня руками моего мужа, - прошептала Назенин, её пальцы крепко сжали край стола. - Если эти письма попадут к Сулейману, он не станет разбираться, когда они были написаны. Он увидит во мне не супругу, а шпионку, внедрившуюся в его постель.
- Письма уже в пути, Султанша, - де Ла Форе сделал шаг ближе. - Их везет доверенный курьер императора, замаскированный под генуэзского купца. Он должен прибыть в Стамбул через три дня. Мой король готов перехватить его на территории Сербии, но нам нужны гарантии... Гарантии того, что когда Карл будет атакован, османская армия двинется не на Восток, а на Буду и Вену. Ибрагим-паша больше не имеет прежнего веса, Султан теперь слушает только вас.
Назенин поднялась, её кафтан глубокого винного цвета зашуршал в тишине кабинета. Она подошла к окну, глядя на Босфор. Перед её мысленным взором предстала вся её жизнь: кастильские замки, Девичья башня, яростные глаза Хюррем в Старом дворец и, наконец, маленькое лицо Баязида, спящего в своей золоченой колыбели. Тень Иберии, её прошлое, настигла её на самой вершине османского олимпа.
- Передайте вашему королю, - Назенин обернулась к французу, и в её глазах вспыхнул тот самый леденящий огонь, который заставлял трепетать гарем. - Пусть его люди уничтожат курьера. Жизнь этого генуэзца - цена французского союза. Я сделаю так, что Сулейман подпишет приказ о новом европейском походе. Вена падет, если это потребуется ради того, чтобы сжечь мое прошлое.
Вечером Назенин направилась в покои Султана. Она не брала с собой Баязида, зная, что Сулейман не любит, когда дела государства смешивают с отцовскими чувствами. На ней было платье из плотного шелка, украшенное лишь одним украшением - огромным изумрудом, который падишах подарил ей после её возвращения из ссылки.
Сулейман сидел за своим рабочим столом, окруженный картами Европы и Анатолии. Его лицо было сосредоточенным, он вырезал из слоновой кости небольшую фигурку сокола - его давнее увлечение ювелирным делом помогало ему успокоить мысли.
- Назенин, - произнес он, не поднимая глаз, но на его губах появилась едва заметная, теплая улыбка. - Мой сокол сообщает мне, что ты весь день провела в бумагах Ибрагима. Моя Хасеки начинает интересоваться налогами Румелии?
- Я интересуюсь безопасностью нашего сына, Сулейман, - Назенин опустилась на подушку у его ног, мягко положив руки на его колени. Этот жест всегда действовал на Султана умиротворяюще. - Из Вены приходят тревожные вести. Карл Габсбург празднует победу в Тунисе. Его флот контролирует западное Средиземноморье, а его генералы открыто заявляют, что османский султан слишком слаб, раз не смог сломить сопротивление персов на Востоке. Они смеются над вашим величием, Повелитель.
Сулейман резко отложил резец. Его глаза потемнели от гнева, а пальцы сжались в кулак. Оскорбление его военной чести было тем, чего он не прощал никому, даже собственным родственникам.
- Карл забыл вкус земли под Мохачем? - глухо произнес Султан. - Он думает, что если я пощадил его брата Фердинанда в Вене, то моя сабля затупилась?
- Он думает, что вы отвлечены внутренними неурядицами, - Назенин придвинулась ближе, её голос звучал как вкрадчивый, но смертоносный шепот. - Карл знает об изгнании Хюррем. Он знает, что янычары были недовольны восточным походом. Он считает, что Османы погрязли в гаремных интригах. Повелитель... Нам нужен один сильный, сокрушительный удар на Западе. Французский король умоляет о союзе. Если наши галеры соединятся с французскими в Марселе, мы сожжем побережье Италии и заставим Карла просить мира на ваших условиях.
Сулейман долго смотрел на карту, его палец медленно прочертил линию от Стамбула до Буды. Логика Назенин была безупречна, она била в самую уязвимую точку его эго - желание остаться в истории Великим завоевателем, сокрушившим христианский мир.
- Ты права, Назенин, - наконец произнес он, поднимая её и прижимая к своей груди. - Ибрагим тоже говорил мне об этом, но в его словах я видел лишь жажду личной славы Сераскера. В твоих же словах я слышу заботу о будущем нашего Баязида. Завтра я созову экстренный Диван. Мы объявим мобилизацию в Румелии. Но помни: этот поход начнется весной. И до весеннего равноденствия в Стамбуле не должно пролиться ни капли крови.
На следующий день, когда Султан объявил Дивану о подготовке к европейской кампании, Топкапы снова забурлил. Фракция Махидевран Султан и шехзаде Мустафы восприняла это известие с настороженностью. Мустафа, будучи наместником Манисы, надеялся, что отец оставит его управлять столицей на время похода, что укрепило бы его позиции как главного наследника.
Махидевран перехватила Назенин в дворцовом коридоре, когда та возвращалась от кормилицы Баязида.
- Ты ведешь опасную игру, испанка, - прошипела Махидевран, её лицо, некогда красивое, теперь было иссушено завистью и страхом за сына. - Ты толкаешь Султана на войну с твоим собственным народом. Думаешь, мы не знаем, кто ты? Ты плоть от плоти тех, кто сжигает мусульман в Гранаде! Твой союз с Францией - это лишь способ спасти твою родную Кастилию от гнева Османов!
- Моя родина там, где спит мой сын, Махидевран, - холодно ответила Назенин, её взгляд заставил бывшую фаворитку отступить на шаг. - Если Мустафа хочет доказать, что он достоин трона, пусть готовится к походу вместе с отцом, а не плетет интриги за спинами евнухов. Мой сын еще младенец, но он уже принес империи союз с Парижем. А что принес твой сын, кроме любви недовольных янычар?
Махидевран задохнулась от возмущения, но Назенин уже прошла мимо, окруженная своими немыми стражниками. Она знала, что Махидевран не представляет реальной угрозы - её ум был слишком ограничен. Настоящая опасность исходила от писем Карла, которые все еще двигались к Стамбулу.
Прошло два дня. Ночью Назенин не могла уснуть. Она сидела у колыбели Баязида, вслушиваясь в мерный стук капель начавшегося осеннего дождя. Внезапно в окно её покоев тихо постучали три раза - знак Сюмбюля-аги.
Назенин открыла дверь. Евнух вошел, его кафтан был насквозь мокрым, а лицо выражало крайнюю степень нервного истощения. В руках он держал небольшой кожаный тубус, запечатанный имперским орлом Габсбургов.
- Мы успели, госпожа... Успели, - тяжело дыша, прошептал Сюмбюль. - Люди Жана де Ла Форе перехватили генуэзца на переправе через Дунай. Его тело уже на дне реки, а этот тубус... это то, что он вез Повелителю. Настоящие письма вашей юности.
Назенин дрожащими руками сорвала сургучную печать и вытряхнула пергаменты на стол. При свете свечи она увидела свой собственный, еще девичий почерк. Письма к кардиналу Толедо, полные фанатичной веры и планов по уничтожению «османского чудовища». Если бы Сулейман прочел это... Назенин зажгла спичку и поднесла её к краю старого листа.
Огонь жадно набросился на бумагу, превращая тайны прошлого в серый, невесомый пепел. Назенин смотрела, как сгорают её последние связи с Европой, с христианским миром, со всем, кем она когда-то была. Тень Иберии окончательно растворилась в полумраке стамбульской ночи.
Она повернулась к колыбели, где безмятежно спал маленький шехзаде Баязид. Теперь её тыл был чист. Прошлое уничтожено, будущее определено великим европейским походом, который укрепит её власть. Назенин улыбнулась, её лицо в отсветах догорающего пламени казалось лицом ангела-истребителя. Глава XVII завершилась полным освобождением принцессы от призраков Кастилии, превратив её в абсолютное, суверенное божество гарема Топкапы, готовое вести Османов на штурм самой Европы ради защиты своего сына.