VII. A Stranger Among Her Own

Статус фаворитки принес Назенин не только роскошные покои и уважение стражи, но и ледяное одиночество. В гареме, где каждая стена имела уши, её теперь воспринимали как экзотическую хищницу, занявшую место на вершине пищевой цепочки. Наложницы затихали, когда она проходила мимо, а их взгляды, полные зависти и страха, жгли ей спину.
— Они ненавидят меня, Гюльнихаль, — произнесла Назенин, глядя, как служанка расставляет в вазе свежесрезанные лилии. — Даже те, кто раньше улыбался, теперь отводят глаза.
— Это страх, госпожа, — вздохнула Гюльнихаль. — Хюррем Султан дала понять: тот, кто заговорит с вами, станет её личным врагом. А гнев Хасеки страшнее чумы.
Назенин подошла к окну. Она понимала, что быть любимицей султана — значит жить в кольце врагов. Но еще больше её беспокоило другое: она сама не знала, кто она теперь. Мусульманка по обряду, османка по одежде, но кастильская принцесса по крови.
Днем Назенин пригласили в общую залу, где Валиде Султан устроила кофейную церемонию. Это был своего рода экзамен на социальную прочность. Когда принцесса вошла, разговор смолк. Махидевран сидела по правую руку от Валиде, Хюррем — по левую.
— Присядь, Назенин, — мягко сказала Хафса Султан. — Мы как раз обсуждали подготовку к празднику обрезания шехзаде. Это великое событие для династии.
Назенин заняла свободное место. Хюррем, сегодня одетая в вызывающе красное, лениво помешивала ложечкой в чашке.
— Надеюсь, принцесса не будет шокирована нашими обычаями, — подала голос Хюррем, не глядя на соперницу. — Ведь в её краях праздники обычно заканчиваются кострами инквизиции, а не народным гулянием.
— В моих краях, Хюррем, праздники — это торжество веры и чести, — спокойно ответила Назенин. — Но я здесь, чтобы учиться. И я вижу, что величие Османов кроется в их способности объединять разные народы под одной рукой.
— Прекрасные слова, — кивнула Валиде. — Именно поэтому я хочу, чтобы ты, Назенин, помогла Гюльфем-хатун в организации торжества. Твой европейский вкус может добавить изысканности нашим традициям.
Это было открытое покровительство. Хюррем сжала чашку так сильно, что костяшки её пальцев побелели.
— Валиде, при всем уважении... Позволять чужестранке прикасаться к священным традициям династии? Разве это разумно?
— Назенин — сестра нам по вере, Хюррем, — отчеканила Валиде. — Забудь это слово «чужестранка», если не хочешь, чтобы я напомнила тебе, откуда привезли тебя саму.
В зале повисла неловкая пауза. Махидевран едва сдерживала торжествующую улыбку. Хюррем встала, её лицо было бледным, но глаза горели яростью.
— Прошу прощения, Валиде. Мне нездоровится.
Когда Хюррем вышла, её верный слуга Гюль-ага тут же последовал за ней. В коридоре она резко остановилась.
— Она забирает у меня всё, Гюль-ага! Мою поддержку, моё влияние на Валиде, а теперь и мои праздники! Она думает, что стала своей? Хорошо. Мы покажем ей, что она — чужая. Пусть наложницы устроят ей «тёплый прием» сегодня в прачечной.
Вечером Назенин решила лично проверить, как идет подготовка тканей для праздника. Она спустилась в нижние этажи, где располагались прачечные и кладовые. Гюльнихаль пошла за водой, оставив госпожу одну на несколько минут среди тяжелых чанов с кипящей водой и пара.
Внезапно двери захлопнулись. Из тени вышли пять наложниц. Их лица были скрыты платками, но в руках они сжимали мокрые, тяжелые простыни — излюбленное оружие для избиения так, чтобы не оставалось следов на теле.
— Принцесса решила спуститься к рабыням? — прошипела одна из них. — Ты думаешь, ты лучше нас? Ты просто очередное мясо для постели султана!
Они начали сужать кольцо. Назенин почувствовала, как по спине пробежал холод. Она была одна, без охраны, в подземелье, где крики заглушались шумом воды.
— Назад! — властно скомандовала она, выпрямившись во весь рост. — Если вы коснетесь меня, Султан казнит каждую.
— Султан не узнает, кто это сделал, — ответила нападавшая, замахиваясь мокрым узлом ткани.
Удар пришелся по плечу, Назенин пошатнулась. Но вместо того чтобы закричать или умолять, она схватила со стола тяжелый медный ковш для кипятка.
— Я родилась в замке, который осаждали враги, — её голос звенел от ярости. — Я видела кровь и смерть задолго до того, как вы научились плести интриги в этом курятнике. Подойдите — и я выжгу глаза первой же из вас!
Её решимость и ледяной взгляд заставили наложниц помедлить. В этот момент двери распахнулись, и в прачечную влетел Сюмбюль-ага с криками «Что здесь происходит?!». Девушки мгновенно бросили простыни и бросились врассыпную через боковые выходы.
Сюмбюль подбежал к Назенин, охая и причитая.
— Ох, Назенин-хатун! Вы целы? О Аллах, какой позор!
Назенин медленно опустила ковш. Её плечо ныло, но она стояла ровно.
— Передай Хюррем Султан, Сюмбюль-ага... — она перевела дыхание. — Передай ей, что её служанки так же слабы, как и её методы. Если она хочет моей крови, пусть придет и возьмет её сама.
Назенин вышла из прачечной, не оглядываясь. Она поняла главный урок этого дня: в Топкапы «своих» не бывает. Бывают только те, кто держит нож, и те, кто подставляет горло. И она больше никогда не позволит застать себя врасплох.
Вернувшись в свои покои, Назенин не дала Гюльнихаль осмотреть ушибленное плечо. Она подошла к высокому венецианскому зеркалу и начала медленно снимать украшения. Руки ее слегка дрожали, но лицо оставалось маской из холодного кастильского камня.
— Госпожа, мы должны пойти к Повелителю, — шептала Гюльнихаль, заливаясь слезами. — Это же покушение! Они могли вас убить!
— И что я ему скажу? — Назенин резко обернулась. — Что принцесса крови, гордость Европы, испугалась нескольких девок с мокрыми тряпками? Нет. Сулейман любит силу. Если я предстану перед ним жертвой, я стану в его глазах такой же, как Махидевран — вечно жалующейся и слабой. А Хюррем... Хюррем только этого и ждет.
Она села за стол, игнорируя тупую боль в плече, и жестом велела служанке принести шкатулку с письменными принадлежностями.
— Если я не могу ударить их силой, я ударю их страхом, — Назенин взяла чистый лист бумаги. — Гюльнихаль, позови Сюмбюля-агу. Срочно.
Сюмбюль явился через десять минут, все еще запыхавшийся и бледный. Он ожидал истерики, криков или приказов позвать стражу. Но он застал Назенин спокойной и величественной.
— Сюмбюль-ага, — начала она, не поднимая глаз от письма. — Ты ведь знаешь, что Повелитель ценит честность. Завтра утром, когда наложницы соберутся на завтрак в общей зале, ты выстроишь их всех. Всех до единой.
— Но зачем, хатун? — евнух нервно поправил тюрбан.
— Ты скажешь им, что я потеряла перстень, который подарил мне Султан. Тот самый, с изумрудом. Скажешь, что я подозреваю кражу и что Повелитель в гневе приказал обыскать каждую кровать, каждый сундук и каждую щель в прачечной.
Сюмбюль охнул.
— Но это же... это поднимет такой шум! Хюррем Султан не позволит!
— Хюррем Султан сама создала этот шум, — Назенин наконец посмотрела на него, и Сюмбюль невольно отступил. — И добавь: тот, кто «найдет» перстень до обыска, получит десять золотых. А тот, у кого его найдут стражники... отправится в мешке в Босфор за кражу личного подарка Халифа.
— Но перстень же у вас на пальце, госпожа! — прошептал евнух, глядя на сверкающий камень.
Назенин медленно сняла кольцо и положила его в тайник своей шкатулки.
— До завтрашнего утра его нет. А теперь иди и начни шептаться об этом в каждом углу. Пусть те, кто напал на меня сегодня, не спят всю ночь, гадая, чью кровать я выбрала для «находки».
Ночь в гареме прошла в лихорадочном ожидании. Назенин была права: страх перед Султаном был сильнее преданности Хюррем. Те наложницы, что участвовали в нападении, теперь дрожали от каждого шороха. Они понимали, что принцесса играет в их же игру, но по-крупному.
Утром, когда Сюмбюль-ага объявил о «пропаже», в общей зале воцарилась гробовая тишина. Хюррем Султан вошла в залу, когда обыск уже начался. Её лицо было бледным, она понимала: Назенин перехватила инициативу.
— Что здесь происходит, Сюмбюль?! — выкрикнула Хюррем. — Кто позволил тебе переворачивать постели моих служанок?!
— Повелитель позволил, госпожа, — Назенин вышла вперед, одетая в простое, но ослепительно белое платье. Она выглядела так безмятежно, будто вчера ничего не случилось. — Пропал символ моей чести и подарок Сулеймана. Я уверена, что одна из девушек случайно нашла его... в прачечной. Ведь именно там я была вчера вечером, когда на меня «случайно» налетели ваши верные рабыни.
Хюррем прищурилась. Она поняла, что Назенин не собирается называть имен. Она угрожает всем сразу. И эта угроза была эффективнее любой казни.
— Ты играешь с огнем, испанка, — прошипела Хюррем, проходя мимо.
— Огонь очищает золото от примесей, Хюррем, — ответила Назенин так, чтобы слышали окружающие. — Теперь все знают: я не только умею прощать «случайности», но и умею находить виновных там, где они меньше всего этого ждут.
В этот день ни одна наложница не посмела поднять глаза на Назенин. Она оставалась чужой, но теперь это была чужачка, которую боялись. Она поняла: чтобы стать своей в Топкапы, не нужно быть любимой. Нужно быть необходимой и опасной. И Глава VII закончилась её первой настоящей победой — победой не в постели султана, а на поле боя, которое он называл своим домом.