VIII. Letter to the King

Зимние ветры начали терзать Стамбул, превращая Босфор в серое, бурлящее месиво. В Топкапы разожгли камины, и по коридорам потянулся уютный запах сосновых дров, но в душе Назенин было холодно.
Несмотря на внешнюю победу в гареме, она чувствовала, как её истинное «я» медленно растворяется в бесконечных ритуалах, поклонах и чужой речи. Каждую ночь, закрывая глаза, она видела не купола мечетей, а шпили Алькасара и слышала звон колоколов Севильи.
— Госпожа, к вам посетитель, — прошептала Гюльнихаль, прерывая её мысли.
В покои вошел человек в скромном одеянии торговца тканями. Назенин сразу узнала его — это был один из тех людей, через которых Ибрагим-паша поддерживал связь с внешним миром. Когда служанка вышла, торговец быстро протянул ей небольшой сверток.
— От синьора Грити, госпожа. Он говорит, что в порту стоит венецианское судно. Оно уходит на рассвете. Если у вас есть весть для семьи... это ваш последний шанс за этот год.
Назенин замерла. Её сердце забилось в горле. Письмо. Она могла написать Фердинанду, могла умолять о спасении или хотя бы дать знать, что она жива. Она схватила перо, но рука её дрогнула над бумагой.
В это же время в покоях Хюррем Султан Гюль-ага докладывал новости.
— Госпожа, к этой испанке заходил торговец. Ибрагим-паша снова плетет свои сети. Я уверен, она пишет письмо в Европу.
Хюррем медленно поднялась с дивана. На её губах заиграла опасная улыбка.
— Письмо? Это прекрасно. Если она напишет королю, что тоскует по дому, это будет признанием того, что её обращение в ислам — ложь. А если она попросит о побеге... это будет государственная измена.
— Вы хотите перехватить письмо, госпожа?
— Нет, Гюль-ага. Мы позволим ей его отправить. Но мы сделаем так, чтобы Повелитель увидел его содержимое раньше, чем капитан корабля поднимет якорь. Пусть она сама выроет себе могилу своей «верностью» семье.
Назенин сидела за столом, глядя на пустой лист.
«Ваше Величество, мой дорогой брат...» — начала она.
Она хотела написать, как она ненавидит этот плен. Как она плачет по ночам, вспоминая католические гимны. Как Сулейман пугает её своей властью и манит своей нежностью.
Но внезапно она вспомнила взгляд Султана в ту ночь, когда они обсуждали границы. Понял бы её Фердинанд? Для него она была лишь политической пешкой. Если он и придет за ней, то только чтобы вернуть свою гордость, а не сестру.
Она глубоко вздохнула и начала писать совсем другое.
Ночью, когда дворец погрузился в сон, Назенин вышла на террасу. Она видела тень Гюль-аги, прячущегося за колонной, и знала, что за ней следят. Она намеренно выронила скомканный лист бумаги, прежде чем передать запечатанный конверт вернувшемуся торговцу.
Через час Хюррем Султан уже стояла перед Сулейманом в его кабинете.
— Повелитель, мне больно говорить об этом, — начала она, изображая глубокую печаль. — Но ваша «тишина», ваша Назенин... она предала вас. Она тайно отправила письмо королю Фердинанду. Мои люди нашли черновик.
Сулейман нахмурился. Его лицо превратилось в каменную маску. Он взял из рук Хюррем скомканный лист.
На нем было написано: «...я не могу больше это терпеть. Стены этого дворца душат меня. Я жду момента, когда смогу покинуть этот берег навсегда».
— Сюмбюль! — прогремел голос Султана. — Немедленно вернуть торговца и забрать письмо! Назенин-хатун привести ко мне!
Когда Назенин вошла в кабинет, она увидела Хюррем, чье лицо сияло триумфом. Сулейман стоял у стола, сжимая в руке перехваченный конверт.
— Ты писала своему брату? — спросил он, и в его голосе слышался холод, способный заморозить море.
— Да, Повелитель, — Назенин склонилась в поклоне. — Я хотела, чтобы он узнал правду о моей жизни здесь.
— Читай! — Сулейман швырнул письмо на стол. — Читай его вслух, чтобы Хюррем Султан убедилась в твоей «верности».
Назенин взяла бумагу и начала читать ровным, спокойным голосом:
— «Ваше Величество. Пишу вам, чтобы вы больше не тратили золото на шпионов и попытки моего выкупа. Я приняла ислам и нашла свой дом в тени Султана Сулеймана. Его величие превосходит всё, что я видела в Европе. Не ищите меня, ибо Изабеллы Фортуны больше нет. Есть Назенин, которая молит Бога о процветании этой империи».
В кабинете воцарилась мертвая тишина. Хюррем вздрогнула, её глаза расширились от ужаса. Она поняла, что черновик, который она «нашла», был намеренной ловушкой.
Сулейман медленно подошел к Назенин. Он взял письмо из её рук и бросил его в камин, наблюдая, как пламя пожирает строки.
— Ты действительно так думаешь? — тихо спросил он.
— Каждое слово, Повелитель. Европа отвернулась от меня, когда я попала в плен. Вы же дали мне имя и будущее. Мое сердце больше не знает дорог на Запад.
Сулейман обернулся к Хюррем. Его взгляд был страшен.
— Хюррем, ты принесла мне ложный черновик, пытаясь очернить ту, кто публично отреклась от своей семьи ради меня. Твоя ревность ослепила тебя. Уходи. И не появляйся в моих покоях, пока я не призову тебя.
Когда Хюррем, едва дыша от унижения, вылетела из кабинета, Назенин осталась стоять перед Султаном. Она знала, что в письме, которое она сожгла, действительно была правда. Но это была правда женщины, которая осознала: её единственный шанс на жизнь — это стать самой преданной частью того мира, который её поработил. Она окончательно похоронила Изабеллу, и на её пепле выросла госпожа, перед которой склонился сам падишах.