XXIII. Mirrors and Scorpions

Тишина, воцарившаяся в Топкапы после усмирения Венеции, была подобна штилю посреди Саргассова моря - густому, душному и полному невидимой глазу гнили. Мраморные плиты внутренних дворов, раскаленные уходящим летним солнцем, казалось, источали не тепло, а скопившееся за долгие годы гаремное отчаяние. Назенин Султан, облаченная в легкий кафтан из бледного толедского шелка, расшитый серебряной нитью, медленно шла по длинной галерее, ведшей к покоям Дивана. За ней неотступно следовали четыре немых стражника, чьи шаги тонули в мягкости персидских дорожек, и Сюмбюль-ага, без умолку перебиравший в пальцах четки из оливкового дерева.
- Госпожа моя, свет очей моих, - евнух понизил голос до едва различимого шепота, когда они поравнялись с ажурными воротами Сада Справедливости. - Французский посланник Жан де Ла Форе шлет вам поклоны, но его лицо чернее грозовой тучи над Будой. Он утверждает, что в Париже начались странные волнения. Король Франциск занемог, а его приближенные шепчутся, что Папа Римский нашел способ примирить Ватикан с вашим кузеном Карлом. Если Габсбурги и французы заключат союз, наш договор, скрепленный кровью Ибрагима-паши, превратится в пустой пергамент.
Назенин не повернула головы. Её лицо оставалось безупречной, застывшей маской, но пальцы чуть крепче сжали рукоять веера из павлиньих перьев.
- Франциск - трус, Сюмбюль. Он боится отлучения от церкви больше, чем потери Милана. Но Карл Габсбург не простит ему союза с Османами, даже если Папа омоет их ноги святой водой. Настоящая опасность сейчас не в Париже. Она здесь, под нашими ногами, в этих подвалах, где служанки судачат о возвращении старых порядков. Что слышно из покоев Михримах?
Сюмбюль-ага тяжело вздохнул, его плечи поникли.
- Молодая госпожа ведет себя тише воды, ниже травы. После ссылки Махидевран она словно лишилась голоса. Весь день проводит за вышивкой, а по вечерам читает шехзаде Мехмеду старые стихи его отца. Но эта тишина обманчива, Султанша. Мои евнухи видели, как её верная калфа тайно встречалась с лекарками из старого квартала Галаты. Зачем молодой здоровой госпоже зелья от бессонницы, если её совесть чиста?
- Скорпионы собираются в темноте, когда солнце заходит, - тихо произнесла Назенин, останавливаясь у входа в потайную ложу. - Они знают, что Баязид растет, и с каждым днем его жизни шансы Мехмеда и Мустафы тают, как мартовский снег. Мы должны выманить их на свет до того, как они успеют поднять свои жала.
Внутренний совет Дивана, проходивший под председательством Аяза-паши, был посвящен вопросам управления новыми территориями на Пелопоннесе, переданными Венецией. Новый Великий визирь действовал с точностью часового механизма, во всем советуясь с Назенин через потайные записки. Однако на этом заседании атмосфера была наэлектризована. Впервые за долгое время на Совете присутствовал шехзаде Мехмед, старший сын Хюррем, чье право присутствовать на заседаниях было подтверждено личным указом Султана Сулеймана.
Мехмед, высокий, статный юноша с тонкими чертами лица и грустным, но твердым взглядом, сидел по правую руку от Великого визиря. Он внимательно слушал доклады наместников, но когда речь зашла о распределении налогов с христианского населения Мореи, шехзаде поднял руку, требуя слова.
- Паши Дивана, - голос Мехмеда прозвучал неожиданно звонко и уверенно, заставив Назенин за решеткой прищуриться. - Мой отец, Падишах, всегда учил меня, что справедливость - это фундамент престола. Но новые указы, предложенные Аязом-пашой, накладывают на греческих и албанских купцов непосильное бремя. Мы забираем у них последние привилегии, которые гарантировали им венецианцы. Это приведет к бунтам на окраинах империи, как раз в тот момент, когда наши главные силы отвлечены на западные рубежи.
Аяз-паша растерянно взглянул на ажурную решетку, ожидая подсказки, но Назенин молчала, внимательно изучая своего пасынка. Мехмед не был глуп; его слова били по самой уязвимой точке новой политики Хасеки. Он пытался выступить защитником угнетенных, завоевывая популярность среди чиновников Дивана и духовенства, недовольного чрезмерным влиянием «латинской Султанши».
- Шехзаде, - осторожно начал Аяз-паша, - эти меры необходимы для укрепления казны после тяжелой белградской кампании. Хасеки Назенин Султан лично...
- Хасеки Назенин Султан - супруга моего отца, и её забота о гареме достойна уважения, - твердо перебил его Мехмед, и в его интонациях на мгновение промелькнула яростная гордость его покойной матери Хюррем. - Но делами Дивана и управлением провинциями должны заниматься те, в чьих жилах течет кровь Османов, и те, кому Повелитель доверил свою печать. Я требую, чтобы этот указ был пересмотрен и передан на личное утверждение моему отцу, когда он вернется из своих покоев в Эдирне.
За решеткой Назенин едва заметно улыбнулась, но её глаза оставались холодными как лед. Мехмед принял вызов. Он больше не прятался за спиной своей сестры Михримах. Из тени погибшей Хюррем вырастал новый, куда более опасный соперник, чья легитимность в глазах османской знати была абсолютной.
Ночью Назенин приказала принести в её покои большие зеркала из венецианского стекла, захваченные на одной из генуэзских галер. Они были установлены вдоль стен, отражая дрожащее пламя сотен восковых свечей и создавая иллюзию бесконечного, залитого светом лабиринта. Принцесса сидела на полу перед колыбелью Баязида, бережно расчесывая свои длинные темные волосы золотым гребнем.
Малыш Баязид спал, его крошечные пальчики сжимали край шелкового одеяла. Назенин смотрела на свое отражение в десятках зеркал, и в каждом из них она видела женщину, которая стерла с лица земли всё свое прошлое ради этого младенца. Но зеркала также напоминали ей о том, как хрупка её победа. Стоило Мехмеду заручиться поддержкой янычар или части пашей, и вся её система союзов рассыпалась бы, как карточный домик.
Дверь тихо отворилась, и в покои вошла Гюльнихаль-хатун. Её лицо было бледным, а руки дрожали, когда она протягивала Назенин небольшой стеклянный флакон, наполненный темной, густой жидкостью.
- Что это, Гюльнихаль? - не оборачиваясь, спросила Султанша, продолжая мерно водить гребнем по волосам.
- Это то, что мои служанки нашли в вещах калфы Михримах Султан, госпожа, - прошептала верная служанка. - Лекарь из Галаты признался под пытками в подвалах башни. Это сок черного аконита, смешанный с медом диких пчел. Одной капли достаточно, чтобы сердце взрослого мужчины остановилось во сне, не оставив следов на теле. Они хотели... они хотели подмешать это в молоко кормилицы нашего маленького Баязида.
Назенин медленно отложила гребень. Она поднялась, её шелковый кафтан шуршал по ковру, а в зеркалах отразились десятки её одинаковых, смертоносных силуэтов. Она взяла флакон из рук Гюльнихаль и поднесла его к свету свечи. Темная жидкость внутри казалась живой, переливаясь зловещими фиолетовыми оттенками.
- Скорпионы укусили сами себя, Гюльнихаль, - тихо произнесла Назенин, её голос был лишен каких-либо эмоций. - Они думали, что я буду ждать, пока их яд доберется до моего сына. Они забыли, что в Кастилии нас учили не просто убивать врагов, а уничтожать саму память о них.
- Что нам делать, госпожа? - Сюмбюль-ага, вошедший следом, испуганно смотрел на флакон. - Если мы обвиним Михримах перед Повелителем, он может не поверить. После смерти Хюррем его сердце болит за детей. Он может решить, что вы пытаетесь очернить последних его близких.
- Я не стану обвинять Михримах, Сюмбюль, - Назенин повернулась к зеркалу, всматриваясь в свои глаза. - Обвинения - это оружие слабых. Мы поступим иначе. Этот яд вернется к тому, кто его сотворил, но так, что никто во дворец не сможет обвинить Хасеки Назенин Султан. Мехмед сегодня в Диване бросил мне вызов. Он хочет управлять империей? Пусть докажет, что его собственная судьба подвластна его воле.
На следующий день во дворце Топкапы был устроен праздничный ужин в честь успешного завершения переговоров с Венецией. Столы в главном зале гарема ломились от изысканных кушаний: запеченных ягнят с миндалем, редких видов рыб из Мраморного моря и сладостей, приготовленных лучшими кондитерами столицы. Назенин сидела на возвышении, по правую руку от пустующего места Султана - Сулейман чувствовал себя неважно и остался в своих покоях под присмотром личных врачей.
Мехмед и Михримах сидели напротив неё. Молодая султанша была напряжена; её взгляд то и дело перемещался с Назенин на служанок, разносивших напитки в золотых кубках. Она явно ждала чего-то, её пальцы судорожно сжимали край шелковой салфетки.
Назенин подняла свой кубок, наполненный прозрачным щербетом из белых роз.
- Шехзаде Мехмед, Михримах Султан, - её чистый, мелодичный голос заставил присутствующих госпож и служанок притихнуть. - Мы празднуем мир, который укрепит наши границы и принесет покой в дома наших подданных. Мехмед, твои слова в Диване показали, что ты заботишься о справедливости. Я хочу выпить за твое будущее. Пусть твои шаги всегда будут твердыми, а твои решения - мудрыми.
Мехмед поднялся, почтительно наклонив голову. Он взял свой кубок, поданный ему личным слугой, который был тайно подкуплен людьми Сюмбюля-аги еще на рассвете. Юноша не подозревал, что на дне его золотой чаши, среди сладкого сиропа, уже растворились три капли черного аконита - того самого, что его сестра готовила для маленького Баязида.
Михримах внезапно побледнела. Она посмотрела на кубок брата, затем на лицо Назенин, в чьих глазах отражалось то самое леденящее пламя венецианских зеркал. В этот момент молодая дочь Хюррем поняла всё. Она поняла, что их заговор раскрыт, и что испанка не просто перехватила яд, а вернула его им с абсолютной, дьявольской точностью.
- Мехмед... Нет... Не пей... - прошептала Михримах, её голос сорвался на хрип, а лицо покрылось смертельной испариной. Она попыталась протянуть руку, чтобы выбить кубок из пальцев брата, но её движения словно сковал невидимый лед гаремного рока.
Мехмед, не расслышав слов сестры из-за шума музыки, сделал большой глоток и осушил кубок до дна.
- Благодарю вас, Хасеки Назенин Султан, - спокойно произнес он, садясь на свое место. - Я всегда буду служить престолу моего отца.
Назенин медленно отпила из своего кубка, её взгляд встретился со взглядом Михримах. Это был не просто поединок - это был окончательный приговор. Молодая султанша беззвучно зарыдала, закрыв лицо руками и понимая, что её собственная рука только что подписала смертный приговор любимому брату.
Глубокой ночью тишину Топкапы разорвал громкий, протяжный крик служанок, разнесшийся из покоев старшего сына Хюррем. Шехзаде Мехмед скончался во сне. Врачи, спешно прибывшие к его постели, констатировали внезапную остановку сердца, вызванную, по их словам, «тайным недугом, который часто поражает молодых людей в жаркие месяцы». На его теле не нашли ни единого следа насилия или яда - аконит Галаты выполнил свою работу безупречно, растворившись в крови принца без остатка.
Сулейман, узнав о смерти своего любимого сына, впал в глубокую, черную меланхолию. Он заперся в своих покоях, отказываясь видеть кого-либо, кроме Назенин. Когда принцесса вошла к нему, она застала падишаха сидящим на полу среди разорванных стихов и сломанных ювелирных инструментов. Его глаза были пусты, а борода казалась полностью седой.
Назенин опустилась рядом с ним, бережно обняв его за плечи и прижав его голову к своей груди. Она не произносила слов утешения - она просто дарила ему свою прохладную, безмолвную тишину, которая теперь стала для него единственным прибежищем от жестокости окружающего мира.
- Мехмед... мой Мехмед... - тихо шептал Султан, его тело содрогалось от беззвучных слез. - Сначала Ибрагим, потом Хюррем, теперь мой сын... Аллах карает меня за мою гордыню, Назенин. Он забирает всех, кого я любил.
- У вас есть Баязид, Сулейман, - прошептала Назенин, её пальцы нежно гладили его волосы. - Наш сын - это ваше продолжение. Он утешит вашу скорбь и продолжит ваше великое дело. Я всегда буду рядом, чтобы разделить твою боль и защитить твою династию от любых бурь.
В этот момент, среди зеркал и скорпионов османского двора, Назенин Султан окончательно утвердила свое положение единственной и неоспоримой правительницы Топкапы. Смерть Мехмеда, подстроенная её безупречным кастильским умом, устранила последнего законного соперника её сына в столице. Теперь её гамбит близился к завершению; тень Хюррем была окончательно стерта с лица земли, а маленький Баязид стал единственным солнцем, восходящим над великой империей Османов под неусыпным присмотром своей леденящей и прекрасной матери. Глава XXIII завершилась величайшим триумфом разума над слепой ненавистью, зафиксировав за Назенин абсолютную власть над будущим престола.