V. Renunciation

Утро после «кровавого послания» в постели принесло Изабелле странное, лихорадочное спокойствие. Она поняла, что в этом дворце нельзя быть просто тенью или гостьей. Чтобы победить Хюррем, нужно было перестать быть чужеродным телом, которое гарем пытается отторгнуть. Нужно было стать его частью — самой важной и нерушимой.
Когда Сюмбюль-ага пришел, чтобы проводить её на занятия, он застал принцессу за необычным занятием. Она стояла перед зеркалом, а Гюльнихаль дрожащими руками обрезала длинные кружева на её европейском нижнем платье.
— Сюмбюль-ага, — не оборачиваясь, произнесла Изабелла. — Сегодня я не пойду к учителю истории. Передай Ибрагиму-паше, что я готова сделать то, о чем он намекал в первую нашу встречу.
Евнух округлил глаза, его брови взлетели к самому тюрбану.
— О чем вы, принцесса? Паша-хазретлери говорил о многих вещах…
— Я хочу принять ислам, — Изабелла повернулась, и Сюмбюль отшатнулся от блеска в её глазах. — И я хочу, чтобы это произошло сегодня, при свидетелях. И пусть Хюррем Султан пригласят первой.
Весть облетела дворец со скоростью степного пожара. Валиде Султан, узнав о решении Изабеллы, велела немедленно готовить главную залу. Для династии это был триумф: принцесса крови, дочь вражеского короля, добровольно склоняющая голову перед истинной верой.
Хюррем ворвалась в покои Валиде, когда там уже кипели приготовления.
— Валиде! Это ложь! Это змеиная хитрость! — кричала она, забыв о поклоне. — Она делает это только для того, чтобы втереться в доверие к Повелителю! Она христианка до мозга костей, она не верит в Аллаха!
Хафса Султан медленно подняла взгляд от четок.
— Твои крики, Хюррем, лишь показывают твою слабость. Каковы бы ни были её мотивы, для мира и для Султана это великий знак. Она отрекается от своего прошлого. Она больше не Изабелла Фортуна, за которую Карл может требовать выкуп. Она — наша.
Хюррем задохнулась от ярости. Она поняла план Изабеллы: приняв ислам, принцесса выбивала у неё главный козырь. Теперь её нельзя было называть «неверной», «шпионкой» или «чужестранкой». Она становилась законной частью гарема, имеющей право на брак и на будущее.
Церемония была торжественной и тихой. В зале присутствовали только Валиде, Махидевран, Ибрагим-паша и, разумеется, Хюррем, которая стояла в тени колонны, впиваясь ногтями в ладони.
Изабелла вышла вперед. На ней было простое белое платье без украшений, голова покрыта легким прозрачным шарфом. Она выглядела чистой, почти святой, что вызывало у Хюррем приступы тошноты.
Султан Сулейман вошел в залу последним. Его взгляд был прикован к Изабелле. В нем читалось не только мужское восхищение, но и глубокое уважение. Он видел в этом акте не покорность рабыни, а жертву равной.
— Изабелла, — голос Сулеймана разнесся под сводами, — уверена ли ты в своем выборе? Нет принуждения в религии, и я не требую этого от тебя.
Изабелла подняла на него глаза. В этот миг она действительно чувствовала, что умирает как принцесса Кастилии и рождается кто-то другой.
— Мой старый мир оставил меня в лесу, в охотничьем домике. Ваш мир открыл мне двери своего сердца. Я выбираю свет, который вижу здесь.
Она произнесла слова шахады четко, без запинки. Ибрагим-паша, стоявший в стороне, едва заметно улыбнулся. Его «проект» обретал идеальную форму.
— Отныне, — провозгласил Сулейман, подходя к ней, — ты не Изабелла. Твое имя будет иметь новый смысл. Ты будешь нести в себе покой и величие.
Он помедлил, глядя, как солнечный луч из высокого окна падает на её лицо.
— Твое имя — Назенин. Та, что приносит радость и изящество.
Хюррем, стоявшая за колонной, едва не вскрикнула. Новое имя. Новый статус. Новая жизнь. Она видела, как Сулейман снял со своего пальца перстень с изумрудом — не тот, легендарный, что принадлежал ей, а другой, фамильный — и надел его на палец Изабеллы-Назенин.
— Это знак того, что ты под моей защитой, — тихо сказал Сулейман, так, чтобы слышала только она.
Назенин склонилась в глубоком, безупречном поклоне. Проходя мимо Хюррем к выходу, она на мгновение задержалась.
— Теперь мы молимся одному Богу, Хюррем, — прошептала она на ухо сопернице. — Посмотрим, чьи молитвы он услышит первыми.
Хюррем осталась стоять в пустеющем зале. Она чувствовала, как холодный ужас пробирается под кожу. Мертвый сокол в постели Изабеллы не испугал принцессу, он превратил её в нечто гораздо более опасное — в мусульманку с правами королевы. Дуэль перешла на новый уровень, где ставкой была уже не просто ночь с султаном, а место в вечности.
Вечер после церемонии окутал Топкапы густым фиолетовым бархатом. Назенин, как теперь называли её все — от высокомерных евнухов до шепчущихся в углах наложниц, — сидела в своих покоях, глядя на изумрудный перстень. Камень на её пальце казался застывшей каплей яда или надежды, она сама ещё не знала точно.
Её прервал стук в дверь. На пороге стояла Гюльшах-хатун, верная тень Махидевран Султан.
— Моя госпожа приглашает вас на ужин, — произнесла она, склонившись в поклоне, который был непривычно глубоким. — Она хочет поздравить вас с принятием истинной веры.
Назенин понимала, что этот ужин не будет праздничным. В гареме «поздравления» от соперниц Хюррем всегда означали предложение союза. Она накинула на плечи легкую накидку и последовала за служанкой.
В покоях Махидевран пахло розовой водой и лимоном. Сама госпожа сидела на подушках, выглядя удивительно помолодевшей. Рядом с ней, как всегда, была Гюльфем — тихая, печальная, но всё подмечающая.
— Присаживайся, Назенин, — Махидевран указала на место рядом с собой. — Теперь я могу называть тебя так. Ты совершила великий поступок. Валиде Султан в восторге.
— Я сделала то, что считала правильным для своего будущего, — осторожно ответила Назенин, принимая чашку чая.
— Будущее здесь — вещь хрупкая, — Махидевран подалась вперед, её глаза лихорадочно блестели. — Ты видела лицо Хюррем сегодня? Она была похожа на раненого зверя. Ты совершила то, чего не удавалось никому из нас: ты заставила её бояться не за ночь в покоях султана, а за её законное место. Ты теперь не просто наложница, ты — сестра по вере с благородной кровью.
— К чему вы ведете, госпожа? — прямо спросила Назенин.
— К тому, что у нас общий враг. Хюррем не остановится. Отречение от Христа сделало тебя неприкосновенной для закона, но не для её интриг. Она попытается очернить твое имя перед Сулейманом. Тебе нужны союзники, которые знают, как устроены эти коридоры.
Назенин посмотрела на Махидевран. Она видела в ней женщину, сломленную годами борьбы, полную горечи. Она не хотела становиться такой же.
— Я ценю ваше расположение, — произнесла Назенин, ставя чашку на столик. — Но я не хочу участвовать в заговорах. Я пришла сюда не для того, чтобы плести сети, а для того, чтобы выжить и быть услышанной.
— Ты уже в сети, милая, — подала голос Гюльфем. — С того самого момента, как твоя нога коснулась палубы османского корабля. Ты можешь не выбирать сторону, но сторона выберет тебя.
Когда Назенин возвращалась к себе, путь ей преградил Сюмбюль-ага. Он выглядел взволнованным, его кафтан был помят, а глаза бегали.
— Ох, Назенин-хатун! Беда, какая беда! — запричитал он. — В гареме только и разговоров, что о вашем чудесном обращении. Но злые языки... ох, эти языки!
— Говори прямо, Сюмбюль, — оборвала его Назенин.
— Говорят, что в ваших старых покоях нашли спрятанный крест. Будто бы вы отреклись лишь на словах, а в сердце таите измену и колдовство! Хюррем Султан уже приказала обыскать всё, даже подносы с едой!
Назенин почувствовала, как внутри всё похолодело. Она знала, что никакого креста у неё нет — она сожгла всё прошлое. Но она также знала, как легко «найти» то, что было заранее подброшено.
— Пусть ищут, — холодно бросила она, продолжая путь. — Но передай тем, кто ищет: я — Назенин, и моя вера теперь защищена печатью Повелителя. Тот, кто обвинит меня в ереси, обвинит и Султана в неразумности.
Она вошла в свои покои и заперла дверь. Руки её дрожали. Принятие ислама дало ей щит, но Хюррем уже начала ковать меч, способный этот щит пробить. Отречение было лишь первым шагом в бездну, и Назенин поняла: чтобы устоять, ей придется забыть не только о своем титуле, но и о милосердии.