XIX. The Silk Knot of Europe

Зима 1536 года сковала Стамбул небывалыми холодами. Босфор не замерз, но покрылся густой, серой пеленой тумана, из которого, словно призраки, то и дело выплывали тяжелые османские галеры, вставшие на якорь у Золотого Рога. Мраморные террасы Топкапы покрылись тонкой коркой льда, а в гаремных залах служанки без удержу жгли кипарисовые поленья в массивных бронзовых мангалах, пытаясь изгнать леденящий сквозняк, пробивавшийся сквозь свинцовые переплеты окон.
Для Назенин Султан эти месяцы превратились в затяжную, молчаливую осаду. Казнь Хуана Диего, её единокровного брата, окончательно утвердила её власть в глазах Сулеймана, но выжгла внутри неё последние остатки кастильского милосердия. Она больше не плакала по ночам. Её лицо, запечатленное в памяти дворца как образец прохладной европейской красоты, теперь приобрело выражение абсолютной, почти пугающей неподвижности. Маленький шехзаде Баязид, которому пошел восьмой месяц, был её единственным утешением - он уже пытался ползать по дорогим персидским коврам и громко лепетал, заставляя сурового Султана улыбаться во время его редких визитов в гарем.
- Госпожа, прибыли вести из Парижа, - Сюмбюль-ага вошел в кабинет, кутаясь в тяжелую соболью шубу, подаренную ему Назенин за верность. - Жан де Ла Форе передал шифровку через венецианские каналы. Король Франциск в ужасе от того, что произошло с доном Диего, но он понимает: мосты сожжены. Французский флот под командованием адмирала д'Аннебо уже вышел в Средиземное море. Они ждут наших кораблей у берегов Корсики.
Назенин, сидевшая за столом перед картой Адриатики, медленно подняла голову.
- А что Ибрагим-паша, Сюмбюль? Он подготовил указы о назначении Хайреддина Барбароссы главнокомандующим морским походом?
Евнух замялся, переминаясь с ноги на ногу. Его верное, иссеченное морщинами лицо выразило глубокую озабоченность.
- В том-то и дело, Назенин Султан... Великий визирь медлит. Мои люди в Диване шепчутся, что Ибрагим-паша ведет тайные переговоры с послом Фердинанда Габсбурга. Паша боится, что если этот поход окажется слишком успешным, вы и ваш сын окончательно затмите его влияние. Ибрагим хочет мира на Западе, чтобы снова повернуть армию на Восток, в Персию, где он чувствует себя полновластным хозяином.
Назенин поднялась, её тяжелое бархатное платье цвета ночного неба со шлейфом зашуршало по коврам. Ибрагим-паша совершал свою последнюю, роковую ошибку. Избавленный от плахи несколько месяцев назад благодаря её заступничеству, грек так и не понял, что времена изменились. Он продолжал мнить себя кукловодом, не замечая, что нити его марионеток давно перерезаны.
- Он ищет союза с Габсбургами за моей спиной? - тихо, с опасной мягкостью спросила она. - После того, как я подписала приказ о казни брата, чтобы доказать верность этой империи? Ибрагим решил, что может играть на две стороны.
- Паша слишком самонадеян, госпожа, - Сюмбюль подошел ближе, понизив голос. - Он открыто говорит на заседаниях Совета, что Султан Сулейман - это лишь голова империи, а он, Ибрагим - её истинный разум. Он забыл, что у стен Топкапы длинные уши.
- Нам не нужно шпионить за ним, Сюмбюль, - Назенин подошла к окну, глядя на туманный Босфор. - Нам нужно просто позволить его собственной гордыне задушить его. Сулейман не потерпит второго солнца на своем небосклоне. Ибрагим сам сплетет шелковый узел для своей шеи.
Час расплаты настал быстрее, чем ожидала Назенин. В начале марта 1536 года, незадолго до праздника Навруз и официального выступления армии в поход, в Стамбул вернулся Хайреддин Барбаросса. Легендарный пират, ставший Капудан-пашой османского флота, вошел в Диван прямо в походном плаще, пахнущем солью и порохом. Он привез Сулейману перехваченные письма Ибрагима-паши к австрийскому эрцгерцогу Фердинанду, в которых Великий визирь обещал затянуть выход османских галер в обмен на уступки в Венгрии.
Сулейман созвал тайный совет в своих покоях. На этот раз за ажурной решеткой потайного окна сидела не только Назенин, но и молодой шехзаде Мустафа, приехавший из Манисы по приказу отца.
- Читай, Ибрагим, - голос Султана, раздавшийся в тишине кабинета, был тихим, но от этого звука у присутствующих пашей перехватило дыхание. Он бросил на стол стопку бумаг с личной печатью Великого визиря. - Читай свои слова, обращенные к неверным. Ты пишешь, что «Сулейман подпишет мир, если я ему это прикажу». Ты назвал себя укротителем падишаха?
Ибрагим-паша стоял посреди комнаты. На его лице не было прежнего страха - лишь глубокая, бесконечная усталость человека, который слишком долго нес на своих плечах тяжесть огромного государства и наконец сломался под её весом. Он не упал на колени. Он выпрямился, глядя прямо в глаза человеку, который когда-то был его названым братом, его другом и его господином.
- Повелитель... Сулейман, - произнес Ибрагим, и в его голосе прозвучала горькая ирония. - Я сотворил эту империю вместе с тобой. Я усмирил Египет, я взял Белград и Родос, я сдерживал янычар, когда они готовы были разорвать твой трон. Да, я писал эти письма. Но я делал это, чтобы спасти тебя от большой войны на два фронта, на которую тебя толкает твоя новая Хасеки. Испанка хочет отомстить своему роду твоими руками, а ты ослеплен её тишиной и её ребенком. Моя гордость - это лишь отражение твоего величия. Если ты видишь во мне изменника - руби. Моя голова давно принадлежит тебе.
Сулейман долго молчал. Его пальцы судорожно сжимали янтарные четки - те самые, что когда-то принадлежали его матери Валиде. В его глазах отражалась страшная картина прошлого: ночи, проведенные за беседами в Манисе, клятвы в вечной верности и обещание, что Ибрагим никогда не будет казнен, пока Сулейман остается султаном. Но закон империи был выше личных привязанностей, а тень предательства Ибрагима пала на самое святое - на единоличную власть падишаха.
- Уходи, Ибрагим, - тихо произнес Сулейман, отворачиваясь к окну. - Диван распущен. Иди в свой дворец на ипподроме. Сегодня вечером я пришлю тебе свой ответ.
Когда Великий визирь вышел, Назенин медленно покинула свое тайное убежище и вошла в кабинет. Сулейман сидел, закрыв лицо руками. Она подошла со спины, мягко положив свои прохладные ладони на его напряженные плечи.
- Вы поступили как истинный Сахиб-и Кран, Сулейман, - прошептала она. - Ибрагим был великим человеком, но он забыл, что раб не может делить престол со своим господином. Если вы оставите его в живых, армия решит, что Султан боится своего визиря. Наш сын Баязид должен унаследовать сильную империю, в которой есть только один правитель.
Сулейман поднял голову, его глаза были полны слез - слез по утерянной дружбе, которую уже невозможно было вернуть. Он взял руку Назенин и крепко сжал её.
- Ты права, Назенин. Твое сердце не знает жалости, и именно это спасает мою династию от слабости. Я дал Ибрагиму клятву, что он не умрет, пока я жив. Но шейх-уль-ислам Эбусууд-эфенди дал мне фетву: человек спит, он не живет по-настоящему. Ибрагим умрет этой ночью, когда я усну. Его кровь останется на моих руках, но его измена умрет вместе с ним.
Ночь на 15 марта 1536 года стала самой тихой и самой страшной ночью в истории Топкапы. Назенин сидела в своих покоях, качая колыбель Баязида. За окном выл зимний ветер, швыряя пригоршни мокрого снега в стекла. Она знала, что прямо сейчас четыре глухонемых палача из тайной стражи Султана входят в покои Ибрагима-паши во дворце на ипподроме, где Великий визирь остался на ужин по приглашению Повелителя, ничего не подозревая.
Сумбюль-ага стоял у дверей, его зубы стучали от страха. Даже после падения Хюррем он никогда не видел такой ледяной, расчетливой решимости, с которой испанка убирала со своего пути величайших людей империи. Один за другим пали: янычарский заговор, Хюррем Султан, её собственный брат Диего, и теперь - Ибрагим, человек, чье имя четверть века заставляло трепетать всю Европу.
На рассвете в гарем вошел Аяз-паша. Его лицо было бледным, а на кафтане виднелись капли свежей крови - следы отчаянной, яростной борьбы, которая развернулась в покоях визиря. Ибрагим не сдался без боя; стены его комнаты были забрызганы кровью, а шелковый шнурок порвался дважды, прежде чем палачи сумели сломить сопротивление грека.
- Всё кончено, Назенин Султан, - Аяз-паша склонился перед ней в глубоком поклоне. - Тело Ибрагима-паши тайно вывезено из дворца и похоронено в безымянной могиле в Галате, без почестей и надгробия. Все его имущество конфисковано в пользу султанской казны. Повелитель назначил меня Великим визирем. Мой первый указ - объявление полной мобилизации флота. Мы выходим на Адриатику через три дня.
Назенин медленно поднялась, её лицо озарила холодная, торжествующая улыбка. Шелковый узел, затянувшийся на шее Ибрагима, одновременно связал Францию и Османскую империю в нерушимый союз. Больше не было препятствий для её мести. Европа, которая пыталась уничтожить её, прислав её брата на казнь, теперь должна была содрогнуться от поступи султанской армии.
Она подошла к зеркалу, поправляя высокую корону Валиде. Теперь она была единственной, абсолютной хозяйкой Топкапы. Хюррем томилась в Старом дворец под неусыпным надзором, Ибрагим лежал в сырой земле, а новый Великий визирь Аяз-паша был обязан ей своим возвышением. Её сын Баязид стал главным узлом, связывающим волю Султана и будущее огромной империи. Глава XIX завершилась величайшим политическим убийством века, открыв перед кастильской принцессой ворота к завоеванию самой Европы ради защиты своей новой, залитой кровью родины.