Часть 2. Глава 3. С обрыва

Трек: Цунами — Гости Гаррисона

      Из ванной вышел уже другой человек.

Этот человек понимал, что врать себе бесполезно. Он хочет Лерку и всегда хотел, и ничто в мире это не изменит. Он всегда будет любить его, до самой гробовой плиты. Он был так наивен, когда размышлял о том, что должен поступить благородно, как в рыцарских фильмах всяких, которые так любил в детстве.

Но он не так благороден. Он иссушен этой любовью, он бредит ею, и даже шесть лет не смогли излечить его. Всё вернулось, стоило только увидеть любимые глаза и услышать этот голос. Паша уже не знал, как он должен поступить, поэтому решил просто действовать по обстоятельствам.

— Чё, кстати, юрист звонил? Чё говорит? — невозмутимо спросил он, вернувшись на кухню.

— Ага, будем делать вид, что ничего не произошло? — воскликнул Лерка. Его щёки всё ещё пылали румянцем, губы напоминали две спелые вишенки, которые так и хотелось снова ощутить на своих губах. Он дерганно достал тарелки и положил в одну кашу, пролив немного на плиту.

— А что тут говорить? — спокойно спросил Паша, пристально наблюдая за ним, разрешая себе любоваться, жадно облизывать взглядом его тело. — Ты охуенно красивый, Лерка, а я не железный.

Ложка, которой он накладывал кашу во вторую тарелку, булькнула в кастрюльку.

— Ты чего несешь? — Лерка обернулся и уставился на Пашу круглыми глазами.

— Что? Правду говорю, — усмехнулся Паша, нагло уставившись в эти глаза. — Я был бы не против снова тебя выебать. Хочешь?

Лерка покраснел до самой шеи и приоткрыл рот. Его лицо выражало такую смесь эмоций, что стало даже смешно.

— Ты охуел? — пискнул он возмущенно. — У тебя после травмы чердак начал протекать?

— А чё такого? Мы ж раньше трахались. Я тебя не принуждаю, просто предложил. Не хочешь — значит не хочешь, — пожал плечами Паша, чувствуя необъяснимый душевный подъем. — Ты же сам сказал, что давно всё отпустил и забыл. Значит, просто секс — вполне себе норм.

— Да пошел ты нахуй, Паша! — закричал он, замахнувшись, но вспомнил, что ложка утонула в кастрюле, и швырнуть её в Пашу не выйдет. — Козёл! Если тебе пофигу, кого ебать, то мне — нет! Я лучше с ослом сношаться начну, чем с тобой! У тебя вообще-то женщина есть! И ты ей изменять собрался! Вот такой ты человек, да? А когда мы вместе были, ты тоже изменял?

Паша поморщился. Да, некрасиво получалось, поэтому он решил признаться, чтобы и дальше не выставлять себя сволочью.

— Лерк, ну какая баба? Наврал я всё, — улыбнулся он. — Нет у меня никого. Ты ж сам видишь. И я тебе никогда не изменял. Даже если бы вдруг захотел, то всё равно не получилось бы. Я верный. Я ж псина, забыл? Твой мастиф.

Лерка оперся задницей о плиту, будто ноги подвели.

— Наврал? — переспросил он. — Значит, никакой Лены с газпромовской бензоколонки нет? А... Зачем?

— Ну ты сказал, что у тебя жених есть, вот я и ляпнул. Потом ты начал расспрашивать, и я снова ляпнул, и как-то всё пошло-пошло... — хохотнул Паша. — Газпром, блять! Я чуть не заржал, когда сказал. Я в душе не ебу, как там на заправках работают.

— Идиот, — Валера вдруг нервно хихикнул. — Замужняя и с детьми работница бензоколонки! Ой, Паша, не дал тебе боженька мозгов, всё в мышцы ушло.

— Так я и не отрицаю, — снова широко улыбнулся Паша. — Дебил дебилом.

— И всё равно это ничего не меняет! — Лерка опомнился и стёр с губ улыбку. — У меня есть жених, и я тебя не хочу от слова совсем. Так что не надо больше такое говорить. И тем более зажимать меня и набрасываться! Ещё раз так сделаешь, я тебя точно выселю.

Он таращил свои голубые глазки, не моргал, и Паша сразу понял, что он снова пиздит.

«Хочет он, точно хочет. Ох, Лерка, как всегда в своем репертуаре...» — усмехнулся про себя Паша.

На удивление его слова не принесли боли. Паша им не верил. Стоило только отпустить свою темную сторону, как всё перевернулось, преобразилось, стало четким и ясным.

Лерка ответил на поцелуй, он подался ему навстречу, обнял за шею. Жених его может нахуй сходить и там и остаться, потому что Паша заберет своё. Лерка — его, всегда принадлежал ему, с самого первого «привет». У него есть право на попытку.

Пусть потом Лерка вернется в свою охуенную жизнь и будет счастлив с другим, но и Паша тоже может доставить ему удовольствие. Тоже может хоть на время прикоснуться к его миру, к его телу, снова почувствовать себя живым.

— Ладно, нет так нет, просто предложил. Значит, закрыли тему, — пожал он плечами с деланным безразличием. — Так чё, юрист чё говорит?

Смена темы сильно выбила Лерку из колеи. Он часто заморгал, будто пытался вспомнить, о чем вообще речь.

Ох, Лерка... Всегда считал себя самым умным. Это и ранило, и казалось очень милым. Хотя для Паши все его выебоны казались милыми, господи боже, он даже его истеричность обожал.

— Я... — он не сразу смог подобрать слова и закусил губу. — Юрист сказал, что у них нет никаких шансов, даже до суда не дойдет. Бабушка подстраховалась заранее, взяла справку из психдиспансера о вменяемости, завещание оформила как полагается. Они ничего не смогут сделать, только если признать меня иноагентом. Но у них ничего не выйдет, потому что я не делал никаких заявлений в социальных сетях. Так что... Да. Сейчас самая важная задача — продать дом. Продам и уеду, и всё.

Паша и обрадовался, и испугался.

Если не будет никаких судов, а дом купят завтра? То всё? Лерка окончательно исчезнет из его жизни, и он его больше не увидит?

— Это хорошо, — сказал он, протянув руки. — Чё? Кашу дай, жрать хочу.

— А, да, держи, — Лерка быстро передал ему тарелку, заляпанную с одного края, и свою тарелку на стол поставил. Он как будто находился где-то далеко, не в этой кухне точно.

— Кстати, спасибо за картоху с острым соусом и паприкой, — Паша специально понизил голос, как Лерке раньше нравилось. — Почему это мне надо больше жирного есть? Тощий стал? Не нравится?

— Ты — и тощий? — на автомате огрызнулся тот, усаживаясь на своё место. — Да с такой горой мышц можно якорем на судах подрабатывать. Просто... Поблагодарить хотел, что ты документы сам увез. А ты взял и выкинул такой фортель, что я этот противень тебе сейчас в задницу бы затолкал.

— Ну чё ты, Лерк, — Паша всё же схватил его за запястье, как хотел. — Я честно сказал. Хочу я тебя, и всё, нихуя тут не изменить. А лучше бы было, если бы я молчал? Ты бы начал себе надумывать, психовать. Ты же сам уже заметил, как я на тебя пялюсь. А так всё честно. Ты знаешь, не нужно ничего надумывать, переживать и всё такое. Сказал «нет» — и я отстал. Я против твоей воли никогда ничего не сделаю.

Лерка зарумянился ещё сильнее, глазки опустил, со психом попытался вырвать руку из захвата.

— Вот всегда ты так! — нервно выкрикнул он. — Я такой простой и прямолинейный, я говорю то, что думаю! Заебал! Видеть тебя не могу! Ты специально всё это делаешь! Мало тебе было, да?

— Что — мало? — сильнее сжал его запястье Паша, впившись взглядом в его взволнованное лицо. — Что?

— Руки! — закричал пуще прежнего Лерка. — Отпусти меня! Не прикасайся даже, понял?!

Паша быстро отпустил его, даже испугался немного. Когда Лерка так орал, это означало, что он реально в панике.

— Да всё, всё, не трогаю, — ответил он максимально спокойно. — Лерк, ну чё ты? Я разве хоть раз тебя принуждал? Да никогда и ни за что. Я клянусь тебе: никогда тебя не обижу. Никогда ничего против твоей воли не сделаю.

— Блять, — Лерка распсиховался ещё сильнее. — Паша, ты идиот! У-у-у-у! — он вскочил из-за стола и бросился прочь с кухни.

Паша остался, не пошел следом. Лерка сейчас немного попсихует, поистерит и вернется. Поэтому он принялся за кашу, с улыбкой слушая, как Лерка мечется по комнате. Бесится, потому что и сам хочет, тут к гадалке не ходи.

Так и вышло.

Паша доел кашу и мыл тарелку, когда Лерка вернулся: взъерошенный, с лихорадочно блестящими глазами и искусанными губами.

— Прости, — буркнул он, потупив глазки. — Я немного переволновался.

— Я знаю, так что не обижаюсь, — пожал плечами Паша, методично моя тарелку. — Успокоился?

— Угу, — Лерка сунул свою тарелку с остывшей кашей в микроволновку. — Вот поэтому ты меня и бесишь. Слишком хорошо меня знаешь. Что, воспоминания полностью вернулись?

— Да. Я помню абсолютно всё, — Паша оглянулся и подмигнул ему, криво ухмыляясь, и Лерка снова начал краснеть.

— Прекрати так себя вести! — со злостью в голосе приказал он.

— Как? — наивно спросил Паша, улыбаясь ещё шире.

Микроволновка громко просигналила, и они оба вздрогнули. Слишком сильно увлеклись перепалкой, смотрели только друг на друга, и ничего больше не имело значения.

— Ты знаешь как, — пробурчал Лерка, пизданув дверцей микроволновки так, что она отъехала назад. — Доппельгангер лобнянский! Я же вижу, что ты...

— Что я? — Паша аккуратно поставил тарелку на сушилку и развернулся к нему полностью. — Я не притворяюсь, не вру тебе. Это я, Лерка. Вот такой — это я. Мне надоело пиздеть.

Тот замолчал, глядя на него широко распахнутыми глазами.

— И давно ты вспомнил? — тихо спросил он.

— Не знаю. Постепенно? — снова соврал Паша, не подумав даже. Ему бы прикусить язык, а он...

А он всё. Увидел Лерку и снова пропал. Мозги отшибло напрочь, включились какие-то инстинкты, о которых он даже не подозревал.

— И что? Раз вспомнил, то думаешь, что имеешь право так себя вести? Тебе самому не стыдно, Паш? — искренне возмутился Лерка, напоминая мокрого и несчастного, но всё ещё злого львёнка.

Паша осторожно, как к испуганному зверьку, приблизился к нему, коснулся волос, слегка накрутил одну прядку на палец.

— Прости. Но... Ты такой красивый, Лерка. Я с самого первого дня, как увидел тебя, всё про себя повторял, какой же ты красивый, — он впился взглядом в его глаза и увидел, как расширяются зрачки. — И сейчас ты стал ещё красивее. Я не был к этому готов, Лерк. Ты меня просто оглушил, вот я и...

— Замолчи, — прошептал он, и его кадык дернулся. — Перестань.

— Я ничего не делаю, — Паша отпустил пружинистый светлый локон и коснулся костяшками пальцев его шеи в том месте, где прятались две соблазнительные родинки. — Если я так тебе противен, то скажи. Прямо мне в глаза скажи, что не хочешь.

Светлые ресницы затрепетали, спрятали от него взгляд. Влажные губы задрожали, и Паша коснулся нижней подушечкой большого пальца.

Внутри кипел настоящий вулкан, самоконтроль стремительно исчезал, когда он смотрел на это раскрасневшееся личико. Член крепко стоял, палаткой натягивая домашние штаны, и Лерка это видел.

— Не хочу! — вдруг воскликнул Лерка и ударил его по руке. — Дохуя ты о себе возомнил, Пашенька. Если ты думаешь, что весь такой сексуальный и достаточно пальцем поманить, вот тебе факт — нихуя. Убери руки! Всё давно уже закончилось, ты опоздал!

Он не поднимал взгляда, смотрел на свои сжатые от злости кулаки. Снова пиздел.

— Ладно. Значит, не хочешь. Я больше не лезу, — хрипло протянул Паша, с трудом оторвавшись от него. Каким-то невероятным усилием воли заставил себя развернуться к нему спиной и сделать пару шагов.

Он мог бы сейчас надавить ещё сильнее, и Лерка бы сдался. Но Паша хотел, чтобы он сам попросил, чтобы признал. Эта игра всегда его будоражила, возбуждала до потери рассудка. Заставлять Лерку обуздывать свою гордость и просить, умолять со слезами стыда на глазах.

— Куда ты? — крикнул Лерка ему в спину.

— Подрочить, — Паша обернулся, демонстративно погладил свой твердый член и провокационно улыбнулся. — Подрочить-то на тебя я могу, и ты ничего с этим не поделаешь.

— Ты охуел?! — ошарашенно всхлипнул тот. — У тебя точно крыша поехала!

— Может быть.

Паша ушел в свою комнату, оставив дверь приоткрытой, растянулся на кровати и со вкусом подрочил, не стесняясь издавать стоны и говорить разные пошлости, которые Лерке так нравились. Давно он не чувствовал такого возбуждения, давно с таким удовольствием не кончал себе в руку.

Да, крыша у него, кажется, действительно поехала в ебеня. Но не от травмы, а от Лерки.

Дверь в его комнату оказалась закрыта, оттуда доносилась громкая музыка, и Паша усмехнулся. Он сел за свой комп в зале, открыл страницу сайта, на котором они выложили объявление о продаже дома, и залез профиль.

Номер телефона был указан Леркин. Он специально в аэропорте купил симкарту. В сообщениях была парочка вопросов от явных риэлторов и один от реального покупателя.

Паша без раздумий его удалил, а затем зашел в настройки и отредактировал номер, переставив местами две предпоследние цифры.

Успеют продать, ничего страшного. Главное, чтобы Лерка был рядом как можно дольше.

***

Лерка просидел в комнате до самого обеда.

Паша успел разобрать завалы барахла в своей комнате, перебрать старую одежду и отправить большинство на помойку, расфасовал всякий хлам по коробкам, подготавливаясь к переезду, и только собирался нагло вторгнуться в Леркины покои, как тот вышел сам.

Угрюмый, взъерошенный, злой, как чёртик из мультика.

— Знаешь что! — дверь драматично распахнулась, и он застыл на пороге, воинственно уперев руки в бока. — Ты — сволота, Пашенька! Самая настоящая мразь! Скотина номер один в лобнянском рейтинге скотин!

Паша даже на диван присел, чтобы с комфортом и удовольствием послушать его выступление.

— Я признался тебе в любви, готов был бросить всё ради тебя, а ты, сука такая, начал ебать медсестру в больнице! Ты сказал, что ты — нормальный, что это пидорство тебе не нужно! — заголосил он во всю мощь своих легких. — А теперь вдруг заявляешь такое! У тебя вообще совесть есть? У-у-у, по глазам твоим бесстыжим вижу, что нет! Ты — лобнянская версия Дейзи Бьюкенен! Эгоист проклятый! Пидором быть не хочешь, но один раз не пидорас, да? А что такого, можно и Леркой воспользоваться! Ему же всё равно, с кем трахаться, он же пидор! Да как ты смеешь?! Неужели ты всегда таким был, просто я не хотел этого замечать? Во что мне верить теперь?

Паше захотелось ему поаплодировать. Стоило признать, в этой своей школе кино Лерка хорошо учился. Паша как будто драму смотрел. Ему стало невыносимо стыдно, хотя он не делал ничего из того, что Лерка перечислил. Но Лерка думал, что это правда, поэтому хотелось упасть на колени и во всем сознаться.

« Да я же ради тебя это говорил, солнце моё, — Паша бы обнял его за бедра и прижался лбом к животу. — Чтобы ты не остался в этой стране, чтобы выбрался туда, где тебе самое место. Чтобы счастлив был!»

— А кто такая Дейзи Бьюкенен? — вместо этого спросил Паша.

— Это всё, что тебя волнует? — Валера почти перешел на ультразвук. Он начал озираться по сторонам, выискивая, что бы в него швырнуть, но Паша не первый день его знал, так что заранее всё прибрал. — Это персонаж из «Великого Гэтсби»! Ты, деревня, в жизни Фицджеральда не читал! Ты вообще никогда ничего не читал, поэтому черствый и тупой, как деревянный солдат Урфина Джуса! И как ты только посмел взять и вот так... Вот так! Я не намерен это терпеть! Не намерен, слышишь?!

— Лерк, — Паша сделал виноватые глазки. — Ну прости, ладно? Я просто... Перевозбудился немного. Я не подумал, что тебя это так заденет, ты же сказал, что тебе давно на меня похуй, вот я и...

— Мне и похуй! — закричал тот, саданув кулаком по дверному проему. — Давным давно уже на тебя похуй, Пашенька! Ты же не думал, что я все эти годы вспоминал тебя, деревенщину неотесанную! Но мне обидно, что ты вот таким оказался! И чем я только думал?!

Он говорил с такой искренней обидой, что Паше стало нестерпимо больно.

Валера ни на секунду не усомнился, даже не попытался это сделать. Не попытался вспомнить, как Паша всегда к нему относился, что говорил. Поверил в россказни и не подумал ни на секунду, что Паша поступил так ради его блага. Как будто... Как будто он действительно Пашу не знал.

— А если так похуй на меня — чего истеришь? — оскалился он. — Ну если я такая деревенщина неотесанная, то чё тогда закрылся в комнате и паниковал полдня? Из-за обиды? Да не пизди.

— Я просто возмущен твоим поведением, — Лерка сразу сдулся, как проколотый воздушный шарик, глянул исподлобья, мигом переключившись между своими ролями. — И я очень тебя прошу больше не... мастурбировать с открытой дверью. Это мерзко.

— Я случайно, — усмехнулся Паша.

— Ой, не пизди, — закатил глаза Лерка. — Ты специально. Не делай так больше, иначе я просто начну закидывать тебя яйцами. Я серьёзно. Ещё раз — и пожалеешь. Я не собираюсь с тобой спать, ты мне не интересен, и твои провокации выглядят жалко и ничтожно.

— Ладно, — Паша прекрасно видел его румянец и блеск глаз. — Понял. Буду дрочить с закрытой дверью.

— Уж будь добр! — Валера отвернулся и схватился за ручку. — Можешь дрочить, пока меня нет, хоть на кухне, хоть в окне перед соседями! Я уезжаю.

Он развернулся и скрылся в своей комнате, и Паша, как бычок на веревочке, пошел следом, потому что дверь Лерка не закрыл.

— Куда это? — спросил он, не сумев скрыть тревоги.

В Леркиной комнате царил безупречный порядок. Не было раскиданных вещей, всё было таким, как и до его приезда. Только ноутбук на потрепанном советском столе выбивался из этой обстановки, как будто кто-то сфотографировал Сталина в очках виртуальной реальности.

— Не твое дело, — Валерка распахнул шкаф, куда успел повесить свои шмотки, и начал перебирать вешалки. — Уйди с глаз моих, чудовище, видеть тебя не могу.

Он достал вешалку с синей рубашкой, приложил её к груди и посмотрел в зеркало с внутренней стороны дверцы шкафа. Она просто феерически шла к его глазам, делая их ещё ярче и выразительнее.

Забытая давно ревность вдруг закипела в груди и полилась через край, как пена на мясном бульоне. Почему-то ТАК ревновать его к злоебучему жениху не получалось. Этот Диего казался персонажем мультфильма, а не реальным человеком, который трахает Лерку. Он выглядел так, будто его самого кто-то трахает, у Паши на такие вещи была чуйка. Но вот сейчас Лерка явно прихорашивался и собирался куда-то, и Паша вдруг занервничал.

Уж не решит ли Лерка с кем-нибудь переспать просто потому, что Паша его вывел из себя? Вдруг для него наставлять рога своему унитазнозубому пассивному уебану — это норма? У них же там везде приняты открытые отношения.

— Лерка, давай без хуйни. Куда ты намылился? — процедил Паша, стиснув дверную ручку.

— Я хочу отдохнуть. Остальное тебя не касается, — повторил тот, вытаскивая с полки узкие светлые брюки.

— Ещё как касается, — Паша взбесился за пару секунд, да так, что все разумные мысли покинули его битую черепушку, не попрощавшись. — Я за тебя отвечаю, пока ты со мной. И я, блять, знаю, чем заканчиваются твои походы в заведения, где продают алкашку. Так что давай-ка не выебывайся! — он в два шага оказался рядом с Леркой и вырвал рубашку из из его рук.

— Ты совсем? — возмутился тот, вытаращив глаза. — Паш, да у тебя реально беды с головой! — он попытался выхватить рубашку, но лишь повис на руке. — Отдай! Ты что устроил?

— Я ничего не устраивал, это ты устроил, — ревность и злость туманили его разум, как крепкий самогон. — Ну подразнил я тебя немножко. А ты и рад быстрее сбежать на хуях скакать?

Валера от такого заявления даже отшатнулся.

— Ты точно ебнулся, — с нервным смешком выговорил он. — Что ты... Да как... Я не понимаю, что в твоей треснувшей тыкве вообще происходит! Паш, скажи честно, тебе таблетки какие-то надо пить, а ты забыл?

— Я абсолютно здоров, — едкая ревность поразила всё тело и проникла в голову мерзкими черными щупальцами. — Не переводи стрелки, Лерка. Куда ты собрался, а?

Блять, он был готов схватить его и никуда не выпускать, настолько невыносимо было снова его отпустить, снова остаться без него. А вдруг его кто-то снова попытается... изнасиловать? А вдруг он назалупается на кого-то, и его убьют? Он же такой хрупкий, маленький, одного удара может хватить! А вдруг кто-то просто причинит ему боль? Оскорбит?

— Да от тебя подальше! — закричал тот с привычным и любимым театральным надрывом. — Ты ебанутый! Ведешь себя так, будто имеешь право что-то спрашивать! Но ты нихуя не имеешь, Пашенька. У тебя своя жизнь, у меня своя, и ты просто не можешь вести себя так, как раньше, когда мы были вместе! Мы друг другу чужие люди, навсегда.

Пашу словно ледяной водой из шланга облили.

Навсегда чужие. Навсегда.

Паша выпустил рубашку, и Лерка ловко её подхватил, сразу же отбежав подальше. А Паша... Он просто развернулся и молча ушел, подхватил в коридоре сумку со спортивной формой, накинул толстовку и вышел на улицу.

Навсегда чужие.

Весеннее солнышко не спешило показываться, всё вокруг было серым и мерзким, грязным. Жидкая грязь была повсюду: на плиточной дорожке, на крыльце, на фундаменте. С неба мерзко моросило, у соседей надрывалась собака, а вдали, с берега, слышался грохот разгружающейся баржи.

Пашу затошнило от этого. Он ненавидел эту серость, эту грязь, эту жизнь. Он ненавидел себя за то, что не может разлюбить.

Навсегда чужие.

Пачкая белые кроссовки в лужах, он прошел в гараж, закинул сумку в рафика и с грохотом закрыл за собой дверь с водительской стороны. Оплетка затрещала под его руками, когда он уперся лбом в руль.

Лерка выстрелил ему прямо в голову. Он сказал это так, что Паша понял: он верит в это, он искренен. Паша ему больше не нужен. У него всё хорошо, он всем доволен. Да, может, он и хотел бы снова с ним переспать, но на этом всё. Сам Паша для него пройденный этап.

И даже если от ревности и страха за него скручивает мышцы и хочется разрушить что-нибудь, он должен молчать. Потому что Лерке больше нахуй не нужны ни его беспокойство, ни забота, ни ревность.

Они навсегда чужие люди.

Поэтому Паша зло утер глаза рукавом, завел мотор и поехал в зал, чтобы выплеснуть свою боль и ненависть. И чтобы ебучие глаза перестали уже слезиться! Аллергия у него на пыльцу какую-то в доме, что ли? Плесень, может, растет.

Потому что он не плачет. Никогда. Всё уже выплакал шесть лет назад, глядя в голубые глаза, которые смотрели с такой радостью, что хотелось реально потерять память, лишь бы не умирать из-за того, что приходится причинять ему боль.

Вот и сейчас было невыносимо хуёво. Так, что даже физически чувствовалось.

В спортзале он проторчал часа три, не меньше. Вымотал себя так, что все мысли отошли на второй план, осталась только одна: хочу лечь и отдохнуть.

— Привет, не подскажешь, где женская раздевалка? Я тут первый день, — остановил его приятный голосок прямо перед поворотом к раздевалкам.

Паша обернулся и увидел девушку неземной красоты. Высокая, с умопомрачительной фигуркой, большой грудью и узкой талией, большими томными глазами и нежной белой кожей, девчонка будто сошла со страниц журналов для любителей хентая.

Он покосился на таблички с надписью и стрелочками «Раздевалка М — Ж».

«Она хочет познакомиться, так познакомься!» — приказал он сам себе. Такие девчонки на дороге не валяются точно, это просто золотой билет! Джек-пот! Да рядом с ней Лерка просто пигмей неказистый!

Но от одного вида её прекрасного декольте и шелковистых русых волос член скукожился, а в живот будто камней насыпали.

Навсегда чужие.

— Вот указатели, — буркнул он и потопал к раздевалке, не оглядываясь. Не будет он позориться, знает же, что всё равно в ненужный момент вспомнит голубые глаза, и его солдат снова скукожится в своем окопе, прячась от вражеских атак.

Дурдом. Ему что теперь, так и жить в целибате? Он не может себя заставить даже познакомиться с кем-то! Ни пацаны, ни девчонки не могут вызвать интереса: всё не то, всё не так.

К дому он подъезжал с тревогой. Он боялся снова столкнуться с Леркой, но свет в окнах не горел, а значит, тот всё же куда-то умёлся. Это не успокоило. Потому что теперь Паша начал изводить себя переживаниями за него.

Он зашел в дом и не стал включать свет. Так и побрел к себе в кромешной темноте, на ощупь. Скинул сумку с грязной потной формой у порога и завалился на кровать без сил.

Мысли о будущем сразу же накинулись на него и начали терзать острыми когтями. Он уже понял, что восстанавливаться придется долго. Очень долго. Наверное, придется всё же записаться к мозгоправу, чтобы он рассказал, почему Паша так зациклился на своем дальнем родственнике.

Может, это потому, что он в детстве «Телепузиков» смотрел? Там такой трэш происходил, что это могло кому угодно психику поломать.

Или потому, что Лерка какой-нибудь абьюзер, который специально его на себя подсадил?

А может, Паша просто еблан и размазня, которая не умеет жить ради себя, только ради других.

После смерти отца мать очень страдала, пить начала, запустила себя. И одиннадцатилетнему Паше пришлось быстро повзрослеть и начать о ней заботиться. Он находил её заначки и выливал их, убирался дома, пока она часами лежала и смотрела в ковёр, утешал её, как мог, подходил к ней с уроками и просил помочь, хотя всегда сам прекрасно справлялся с домашкой.

И она потихоньку пришла в себя, стала прежней любящей заботливой мамой, но Паша всегда её берег и старался не волновать своими проблемами. Ему было страшно, что она снова такой станет. Так и заботился о ней, пока не переехал. А потом начал заботиться о Лерке.

«А что мешает вам найти другого человека, который будет нуждаться в вашей заботе?» — спросил у него воображаемый мозгоправ: неприятный мужик в очках, с прыщами от бритья, с крючковатым носом и одиноким волоском, торчащим из родинки на шее. Паша почему-то именно так представлял мозгоправов.

«А я ебу? Я тебе деньги плачу, ты мне и скажи», — ответил бы ему Паша.

Вот не любил он этих врачевателей-пиздаболов. Вечно они чёт спрашивают и сами нихуя сказать не могут.

Кажется, он задремал, потому что крючконосый мозгоправ вдруг начал спрашивать у него, что тяжелее: килограмм картошки или смерть от удушения. Паша попытался его ударить, но руки стали ватными, а потом он понял, что вокруг шеи затягивается петля, и он подумал, что... Хуй с ней. Пусть затягивается.

У матери теперь Фёдор и двое дочек, Лерке он нахуй не нужен, друзья все потерялись, обзавелись своими семьями. Деревенские дружки все давно пропали, у Серого вообще двойня родилась, Завьял, сука, подло его предал, даже Седрик обрусел и женился на деревенской пышке, которой заделал шоколадного сыночка, а у Паши одна пустота в руках. Он и по душам никогда и ни с кем кроме Лерки не разговаривал. Даже поныть теперь некому.

Из этого удушающего, липкого сна его вырвал какой-то грохот. Он открыл глаза в полной темноте и прислушался.

— Паш-а-а-а, — услышал он потусторонний вой, как в фильмах ужасов. — Па-а-а-аш...

Подскочив с кровати, Паша резко распахнул дверь и вылетел в коридор. Уж призраков он никогда не боялся. Чё они ему сделают, они же дохлые.

— Паша-а-а-а...

Вой издавал Лерка. Он сидел на коврике перед дверью и пытался снять с себя ботинки. Весь мятый, растрепанный, пьяный просто в сопли.

— Нажрался? — Паша скрестил руки на груди, не делая попыток ему помочь.

— Немно-ж-к, — икнул Лерка, пытаясь сфокусировать на нем взгляд, но тот плыл. — Ты винова-а-ат... Ты во всём винова-а-а-а... Ай! — он вдруг завалился на бок и ебнулся головой об обувницу.

Паша против воли прыснул смехом и со вздохом присел перед ним на корточки.

— С кем бухал-то? Один? — спросил он, помогая ему сесть ровно, и начал стаскивать с него модненькие ботиночки.

— С Олько-ой, — снова икнул Лерка. От него несло алкоголем и цитрусами. — Зме-й-я! Она спеца-а-альн-а...

Паша невольно испытал облегчение. Оля, в отличие от Лерки, пить умела и была ответственной, а значит, можно не переживать, что к Лерке кто-то приставал.

— Что специально? — спросил он, принявшись за второй ботинок.

— Да всё! — с надрывом крикнул Лерка и снова чуть не упал, на этот раз на спину, но Паша поймал его за воротник и облокотил на себя. — Не сказала... что ты тут. Не сказала-а-а... А я же... Ик. Я же... Больно мне было-о-о-о...

Паша расправился с ботинками, стянул с него пальто, подхватил пьяную тушку на руки и понес в комнату, слушая Леркины: «Я-то-ик! А она-ик! Паш-а...»

Улыбка всё никак не сходила с губ, хотя веселого было мало. Но пьяные Лерочкины стенания невероятно его веселили. Паша никогда ещё не видел его в таком состоянии, в прошлый раз Лерка даже говорить не мог. Видимо, с тех пор он приобрел некоторую устойчивость к алкоголю.

Он занес его в спальню и уложил на кровать, но Лерка вдруг с непонятно откуда взявшейся силой вцепился в его плечи и потянул на себя. От неожиданности Паша потерял равновесие и навалился на него всем своим весом.

— Блять, Лерка, ты смерти своей хочешь? — с недовольством пробурчал он, приподнявшись на локтях. — Отпусти.

Поза была очень неудобной, колени упирались в железный каркас кровати, но Леркино лицо оказалось так близко, что он на мгновение замер.

— Не-а, — замотал тот головой и сцепил руки в замок на его шее. — Ты хотел... Так вот. Я тож-е-ик хо-ч-чу. Поцелу-й меня.

Он беспрестанно икал, от него несло перегаром, но Паша вдруг загорелся от этих слов. Он понял, что вжимает его в кровать своим телом, что Лерка пьяный и беззащитный перед ним, что сам просит сделать то, чего они оба хотят.

Он опустил взгляд на его красные губы, в свете луны казавшиеся темным пятном на белом лице. Эти губы раскрылись для него, и он наклонился, как во сне.

«Это называется изнасилование, — любезно сообщил ему крючконосый мозгоправ. — Партнер не может дать согласие, потому что ухуярился в щи».

И Паша отпрянул, так и не коснувшись гостеприимно распахнутых губ.

— Лер, спи давай, — он нежно чмокнул его в лоб и слегка потерся носом о волосы. — Завтра самому стыдно будет.

— Не бу-у-удет, — тот попытался наклонить его к себе за шею, но не преуспел. — Хочу тебя! Пизде-ик-ц! Паша-а-а-а-а...

Хорошо, что это был частный дом, потому что эти завывания могли бы довести соседей до инфаркта или до обращения к мошенникам из передачи «Битва экстрасенсов».

— Спать! — рявкнул Паша, устраиваясь на кровати рядом с ним. Он притянул его к себе, обвил одной рукой за талию, а второй прижал голову к своей груди. — Быстро, я сказал!

Приказной тон подействовал на Лерку безотказно. Он обмяк в его руках, сам обнял, вжался в него и спустя минуту громко захрапел. Как такая мелочь может так громко храпеть — это останется для Паши тайной века.

Паша немного расслабился и начал поглаживать его по волосам. Внутренний мозгоправ пытался сказать, что ему нужно уйти, но он так устал... В окно мерно застучал дождь, и даже Леркин храп не мешал ему уплывать всё дальше и дальше на волнах дрёмы. Хрупкое тело, жмущееся к нему, он бы не смог выпустить, даже если бы Лерка вдруг начал пытаться сожрать его мозги, как зомби.

«Нечего там жрать, Пашенька. Боженька тебя спас от любителей поглощать мозги», — ехидно сказал бы Лерка.

— Люблю тебя, стервозина моя, — прошептал Паша, поцеловал его в макушку и закрыл глаза.

Будь что будет. Ему уже нечего терять.

***

Наутро Паша ожидал чего угодно. Пробуждения от ведра холодной воды на голову. От диких воплей и матов. Пинков! Обиженного игнора с собиранием чемоданов. Да Лерка мог даже его шмотки начать выкидывать из окна, со психу он и не такое мог устроить.

Но когда Паша проснулся, он понял, что Лерка всё ещё лежит рядом с ним, завалившись к нему на грудь, закинув бедро на его ноги. И явно не спит, потому что его пальцы легонько вычерчивали какие-то узоры на Пашиной футболке в районе груди, а перегарное спокойное дыхание касалось шеи.

— М-м-м, апероль или отвертка, — не придумал ничего лучше Паша, открыв глаза. — Заебись вчера было?

Шея затекла, потому что он спал без подушки, спину жутко ломило, нога с протезом дико болела. Но Паша не пошевелился ни на сантиметр, боясь спугнуть эту тихую задумчивость.

— Апероль, — хмыкнул Лерка, убрав руку с груди. — И не очень. Ненавижу пить.

— А чё тогда пил? Я тебя так выбесил? — Паша старался даже не дышать, лишь бы его не спугнуть.

— Да нет. Я сам... Сам себя выбесил. Да и устал. Я не пил уже года два, а тут... — Лерка тяжело вздохнул, обдав Пашу ядреным выхлопом апероля. — Всё как-то сошлось, навалилось сплошным комом. Ты, ещё и отец позвонил, кто-то из соседей ему номер с баннера сказал. Наговорил всякой херни в своем стиле. Думал, нажрусь — и полегчает. Но нет, не полегчало.

— Прости, — Паша искренне раскаялся. Он не подумал, что Лерке сейчас и без него очень тяжело, что его семейка мотает ему нервы. — Я переборщил. Просто... Как будто в прошлое вернулся, где ты был моим и только моим. Меня тоже мотает пиздец как, бросаюсь из крайности в крайность. Мы же так по-человечески и не попрощались, вот, наверное, и шарашит...

Он погладил его по плечу затекшей рукой, уговаривая себя не делать ничего странного, но всё же не выдержал и уткнулся носом в его макушку. Леркины волосы пахли чем-то горьким, наверное, баром, дымом и совсем слабо — кокосом.

Он что, до сих пор пользуется таким шампунем?

Каким бы похуистом Паша ни был, но всё, что касалось Лерки, он запоминал намертво. И их первый поход в гипермаркет в том числе. Он помнил, как со скрытой улыбкой наблюдал за Леркой, пока тот выбирал себе шампунь. Он выглядел радостно-растерянным, хватал то одно, то другое, открывал бутылочки и нюхал их, а потом наконец нашел то, что ему понравилось, и очаровательно порозовел, складывая шампунь в тележку. Кокосовая отдушка с тех пор стала неотъемлемой его частью, и Паше она безумно нравилась.

— Спасибо, — вдруг сказал Лерка, не пытаясь отстраниться. — Что ничего вчера не сделал. Я был... Не в себе. Действительно не в себе.

Паша не сдержал шумного выдоха.

— Лер, — пробормотал он ему в волосы. — Я не хочу, чтобы ты меня боялся. Я ничего не сделаю, правда. И не воспользуюсь ситуацией. Я за осознанное согласие, вся хуйня. Да и вообще... Я вчера сильно переборщил, распсиховался из-за твоего женишка, у меня-то никого нет и не было давно, вот и... Прости. Давай начнем с начала? Как нормальные люди.

Темная сторона всё ещё была с ним. Но больше не перевешивала. Паша принял её, но он не позволит ей навредить Лерке, не позволит причинять ему боль. Вчера он действительно слетел с катушек и позволил ей взять контроль, но это не привело ни к чему хорошему, только к ещё большей обоюдной боли. Теперь он уловил этот хрупкий баланс.

— Давай, — тоже вздохнул Лерка, порадовав очередной порцией перегара. — Я всегда замечал, что у тебя как будто есть злой брат-близнец. То ты весь такой добрый и заботливый, то вдруг начинаешь сходить с ума и вести себя, как типичный такой абьюзер. Туда не ходи, с этим не говори, меня слушайся и всё такое. Когда я был мелким и глупым, это льстило. Теперь... Это пугает.

— Меня тоже, — вдруг признался Паша. Ему не хотелось врать, хотелось выговориться. — Я вроде всё понимаю, но вот накрывает, и я схожу с ума. Я ж всё думал, почему так. И типа... Я понял, что боюсь. За тебя всегда боялся, что тебя кто-то обидит, боялся сам что-то сделать не то, боялся, что кто-то уведёт, что ты посмотришь на меня, поймешь, какой я жалкий, и свалишь. Но я не люблю бояться. Не хочу ничего бояться. Вот и... Проще ж делать, а не бояться, да?

Только проговорив это, он ощутил, как легко стало на душе. Раньше он не мог собрать все свои страхи в кучу и четко сформулировать, но с Леркой это было очень легко, как будто он не такой уж тупой и способен размышлять без помощи воображаемого пиздабола-мозгоправа.

— Так это у тебя такая реакция на страх? — переспросил Лерка с удивлением.

— Ну типа да, — Паша попытался выразить свои мысли конкретнее. — Вот ты вчера намылился куда-то, и я сразу испугался, что тебя кто-то... Ну, обидит, ударит или ещё чего хуже. Ты же пьяный когда — совсем себя не контролируешь. Вспомнил про твой поход в гей-бар, ещё больше испугался. Вот и нарычал.

О своей ревности и страхе его потерять Паша, конечно, умолчал.

— Наверное, я тебе завидую, — удивил его Лерка. — Ты всегда так точно определяешь, почему и что хочешь. И говоришь откровенно, не стесняясь. Взял и сказал — и пофигу. Вот, что мне в тебе всегда нравилось — это твоя прямота. С тобой не приходится изводить себя домыслами. Только настроишься, подумаешь, что вот, там какой-то злой умысел, как ты просто заявляешь, что это не умысел, а просто ебанутые мысли.

— Я не пойму, это плохо или хорошо? — нахмурился Паша.

— Для меня — хорошо. Ненавижу тупые игры, — Лерка на секунду прижался к нему сильнее, но тут же отстранился. — И плохо тоже. Приходится думать, как себя вести, не притворяясь.

— Ты уж определись, — Паша легонько погладил его по щеке. — Притворяться — вообще дело сложное, выматывает, как пиздец. Ненавижу это.

— Не всё так просто, — прошептал Лерка ему в шею. — Иногда приходится.

— Ага. Я знаю, — с сожалением ответил Паша. Он как никто знал, как тяжело притворяться.

Он притворялся, что потерял память, и это было невыносимо, мучительно, ужасающе больно. Он так любил Лерку, и врать ему в лицо казалось предательством, но... Ему пришлось это сделать.

Он знал, что Лерке нужна другая жизнь. Он знал, видел, что Лерка готов был остаться ради него. Он бы обязательно спустил на него всё свое наследство и зачах в этой стране, превратился бы в депрессивного невротика. Едва очнувшись и осознав, что он теперь инвалид и что восстановление займет пару лет, Паша сразу понял, что их с Леркой время кончилось. Он этого всегда боялся, надеялся всё изменить, выучиться, предложить ему лучшую жизнь.

Но переломы черепа и бедра внесли в его планы большие изменения.

Маме пришлось продать их дом и влезть в кредит, чтобы оплатить ему операцию и реабилитацию. Если бы не Фёдор, они бы вообще не справились. Фёдор женился на маме, предложил Паше жить у него, помог сбережениями, поддерживал, помогал. И хоть Паше было невыносимо принимать помощь от другого мужика, быть жалким и беспомощным, он смирился. Тот период запомнился постоянными срывами, адскими болями, депрессией и угрюмостью.

Как Паша мог взвалить всё это на хрупкие плечи Валеры? Он слишком сильно его любил, чтобы вот так угробить все его мечты и планы.

— Так чё, получается, мир? — спустя пару минут спросил Паша.

— Получается, что так, — ответил Валера с улыбкой в голосе.

В груди запекло от этих позабытых слов и теплого тона.

— Ну тогда, рота, подъем, — преувеличенно бодро заявил Паша. — Раз уж ты с похмелья, закажу нам жратвы. Чё хочешь?

— Жирненького чего-нибудь, — Лерка убрал свои ноги, отодвинулся, и Паша сразу ощутил холод и одиночество. — Шаурмы! Я так давно не ел нормальной шаурмы! В Ванкувере есть русские точки с едой, но там всё не то! Хочу нашу, чтобы мазика побольше в соусе, огурчики маринованные, м-м-м...

Паша с сожалением поднялся с теплой кровати, понимая, что, возможно, это был последний раз, когда он лежал рядом с Леркой и обнимал его.

— Знаю одно место, шаурма там бомбическая, — сказал он спокойным тоном, хотя внутри опять умирал от боли. — И там ещё сырные палочки вкусные делают, заказать тебе?

— Сырные палочки! Да, пожалуйста! И морса клюквенного пару литров! И десерт какой-нибудь, — просиял Лерка, но вдруг замялся. — Слушай... Я всё оплачу. Я вроде как прокосячился...

— Думаешь, у меня денег на еду нет? — хмыкнул Паша, сглотнув вязкую горечь. — Лер, не парься, ладно? У меня достаточно денег, чтобы накормить тебя хоть икрой, хоть стейками Вагю. Конечно, по мне так не скажешь, но я просто деньги на себя не трачу особо, ты ж знаешь.

— Боже, — закатил глаза Лерка. — И снова эта прямолинейность. Я чувствую себя не в своей тарелке.

— А чё такого я сказал? — не понял Паша.

— Да ничего, иди уже, — махнул рукой Валера. — Мне переодеться надо. Всё, топай.

Паша пожал плечами и пошел в свою комнату за телефоном, вяло размышляя. Раньше Лерка без зазрения совести тратил его деньги, и всё было нормально. Но теперь они не соседи и не пара, и ему, наверное, очень неловко.

А может, он считает, что Паша нищеброд? Он ведь увильнул от ответа, когда Лерка его спрашивал про заработок.

Из дорогих вещей в доме — только комп. Но откуда Лерке знать, что он внутренностями тянет уже на пол-ляма?

«Вы же так и не сходили за новой одеждой, — напомнил сам себе Паша. — Вот и докажешь ему, что ты не нищеброд. В бутик какой-нибудь зайдешь, как оставишь там пару десяток, и Лерка сразу подумает, что ты не совсем конченый».

Тратить деньги на дорогое шмотье Паша не любил. Очень сильно. Какая разница, что написано на тряпке? Все эти бренды-хуенды — это разводилово для лохов, которым важно понтануться перед другими. Но ради Лерки можно и потерпеть.

«Случай клинический, неизлечимый. Называется Лерка головного мозга», — участливо сообщил мысленный врачеватель-пиздабол.

— Ой, иди ты нахуй, — буркнул себе под нос Паша. Если ему хочется повыебываться перед Леркой, значит он это сделает.

Быстро заказав жратвы на целую роту, он привел себя в порядок и выплыл из ванной весь чистенький и бритый, как первокурсница на первом свидании.

— Лерка, — крикнул он, не решаясь зайти в его комнату без спроса. — А в магаз-то со мной сгоняешь? За шмотьем?

— Да! — крикнул тот через закрытую дверь.

Паша придирчиво посмотрел на свой голый торс в зеркале в серванте и удовлетворенно кивнул сам себе. Посветить прессом и бицухой перед Леркой — это дело наивысшего приоритета, а где, как ни в примерочной, это сделать?

Да, они начали всё заново. Как нормальные люди. Только вот Паша ебанутый на всю голову, и голова эта любит Лерку.

***

Обычно Паша одевался у всё тех же хачиков. Магазинов с названиями «ЭкономМода» или «Одежда для всей семьи» по городу была масса. В таких магазинах на кассе обязательно сидел небритый мужик, плохо разговаривающий по-русски, а в зале суетились бабы в платках, переговариваясь на своем. Там можно было купить всё: от ботинок на все сезоны до трусов и носков вполне себе сносного качества. Ботинки за полторы-три тысячи не убивались в хлам спустя месяц носки, да и в целом выглядели нормально, так что Паша по привычке отоваривался в таких магазинах много лет.

Но в этот раз он привез Лерку в самый крупный торговый центр города, вспомнив, что однажды они тут гуляли и посещали бутики со средним ценником в три тысячи за обычную футболку.

Названия магазинов ему ни о чем не говорили, поэтому он выбирал на глаз.

— Я столько лет не видел вывески на русском, — восхищался Лерка, пока они шли. — Ни одного названия не узнаю! А Зара тут есть?

— Нету, ушли все Зары и Икеи, — вспомнил Паша. — Ну ничего, я знаю один приличный магаз.

Он вел Лерку всё дальше и дальше, высматривая самый солидный магазин. Один ему понравился, там были манекены в нормальных таких шмотках, а через стеклянные окна виднелись ряды с вешалками мужской одежды сдержанных тонов. Ничего кричащего и клоунского, суровый такой мужской магаз.

— Вот, — решил он, указав на вход. — Сюда пошли.

Продавщица окинула его брезгливым взглядом, но потом посмотрела на Лерку и расцвела в улыбке.

Да уж, выглядели они и правда нелепо: весь такой нарядный красивый Лерка в своем пальтишке, и Паша в затасканных джинсах и толстовке не первой свежести. Принц и его телохранитель.

— Хороший выбор, — Лерка просканировал взглядом вешалки и подошел к одной. Придирчиво потрогал ткань, а потом заглянул в ценник и неловко повел головой, кинув на Пашу косой взгляд.

Паша подошел и тоже заглянул в ценник.

«Ёпт! Штаны за девять косарей? — мысленно выругался он. — Ну пиздец! Они из чего сделаны? Да за девять косарей они должны сами себя стирать и за пивасом в магаз гонять!»

— Ну чё, выбирай, — он сделал морду кирпичом и кивнул на вешалки. — Только не слишком деловое. Мне рубашки и брюки нафиг не нужны.

Валера шире распахнул глаза, но промолчал.

— Вам помочь? — с улыбочкой подошла к ним продавщица. Молодая, красивая, в фирменном костюмчике. Не то что бабы в платках, которые обычно на просьбу принести другой размер начинают тарахтеть что-то на своем, перекрикиваясь через весь торговый зал, и всем аулом начинают крутиться возле примерочной.

— Нет, спасибо, — ответил ей Валера с пластмассовой вежливой улыбкой. — Мы подбираем гардероб для моего брата.

Пашу перекосило от «брата», но он смолчал.

Спустя десять минут у него в руках еле умещалась гора одежды, а Лерка всё продолжал носиться по магазину и впихивать ему новую.

— И вот эту куртку померь, тебе так пойдет! — восклицал он то и дело. — Боже, а вот это недоразумение лучше людям не показывать, и кто это берет вообще! О, вот эта рубашка из кожзама просто прелесть.

Паша со страхом покосился на кожаную черную рубашку и чуть не заскулил.

Да как ему в таком ходить? На работе не поймут! Он же не Киркоров, чтобы в такой хуйне разгуливать по улицам!

Лерка, казалось, тоже об этом подумал, посмотрел на Пашу и вернул кожаное безумие на место.

— Пока хватит, иди в примерочную.

Паша послушно пошел, стараясь не смотреть на ценники. Свалив всё шмотьё на пуфик, он быстро разделся до трусов и взялся за первые штаны.

Стоило отдать Лерке должное, размер он определил точно. И штаны, и светлая футболка сели на него, как родные.

— Лерк, смотри, — позвал он, отдернув штору.

Тот вздрогнул и закусил нижнюю губу, разглядывая его со странным выражением на лице.

— Нет, футболку снимай, не идет, — сказал он и шагнул в примерочную. — Вот эту надень, — он выудил из кучи другую тряпку какого-то зеленого оттенка, похожего на оливки.

Паша стянул с себя футболку прямо перед ним, и Лерка порозовел, уперевшись взглядом в грудные мышцы.

— На, — Паша сунул вывернутую наизнанку ткань ему в руки, чтобы он не сбежал, и быстро натянул другую. — По-моему ничего не изменилось.

Футболка была другая, но он один хрен не понимал, чем они различаются.

— Эту оставим, — сипло ответил Лерка. — К глазам твоим подходит. Накинь сверху вот этот жакет.

Следующие полчаса пролетели для Паши незаметно. Он послушно перемерил всё, что Лерка ему выбрал, то и дело ловя на себе его голодные взгляды, и мысленно радовался, как ребенок.

В конце концов Лерка одобрил черные штаны из приятной ткани, джинсы с потертостями, пару футболок, одну рубашку, какую-то куртку-пиджак, хрень под названием хенли с длинными рукавами и вырезом, легкое полупальто и две пары ботинок. Куда Паше во всём этом ходить — это уже отдельный разговор.

— Так и иди, — завил Лерка, с огоньками в голубых глазах разглядывая Пашу в новом шмотье. — Оливковый — прямо твой цвет. А в этом пальто ты похож на миллионера.

— Точно, — закивала продавщица, которая не могла сидеть спокойно и постоянно лезла к ним. — У вас отличный вкус!

Паша посмотрел на себя в зеркало и не увидел миллионера. Видимо, его нищебродский взгляд не мог отличить миллионера от нормального мужика. Но признал, что теперь отлично сочетается с Леркой, и это его успокоило.

Он добавил к покупкам трусы и носки, а потом не удержался и тайком закинул ещё и шарф, который Лерка долго крутил в руках и даже примерял, но потом посмотрел на ценник и вернул на манекен.

Подарит потом.

— Семьдесят три тысячи шестьсот рублей, — радостно сообщила продавщица, пробив все вещи.

Паша чуть не подавился от такой суммы, но невозмутимо достал карту и расплатился. По факту эти семьдесят тысяч для него ничто, даже не треть заработка за этот месяц.

Но нищее детство и воспоминания о том, как мать наскребала ему на новые ботинки, как бы шептали на ухо: «А ты не охуел ли, Пашенька, так деньгами разбрасываться? Ладно бы на Лерку потратил, а тебе-то, колхознику, нахуя такая одежда?»

Он рос с установками о том, что мужик должен быть чуть красивее обезьяны. Что наряжаются только бабы, а нормальный мужик этой хуйни не потерпит. Что нормальный мужик — это работяга, который обязан обеспечивать семью, и что ухаживают за собой только педики.

Это нищеебское мышление вдруг его разозлило.

Он нормальный мужик, который нормально зарабатывает и может выглядеть не как колхозник. Он может тратить на себя свои же заработанные деньги! И не только потому, что хочет Лерке нравиться, а просто потому, что может. Если он будет думать как колхозник, то и жить будет как колхозник и никогда не изменится, никогда не...

«И всё опять свелось к тому, что ты хочешь соответствовать Лерке. Как будто без него Земля перестанет крутиться», — радостно захихикал мысленный мозгоправ-пиздабол

.

Паша только обреченно застонал внутри своей головы и твердо себе пообещал, что впредь будет думать о себе и своих желаниях, а не только о других.

— Ты какой-то грустный, — заметил Лерка, когда они вышли из магазина. — Тебе не понравилась одежда?

— Понравилась, — вздохнул Паша. — Пытаюсь вот переосмыслить свою жизнь. Типа, знаешь, что мне нужно научиться жить для себя. Нихуя это не просто, оказывается. У меня из всех радостей только автозвук да комп. Я никогда не покупал себе нормальных часов. Или духи дорогие. Украшений никаких не покупал, хотя меня прикалывают кольца. И цепочку хотел, но не пошел и не купил. Или вот, помню, шел мимо магазина, увидел ремень крутой, с бляхой такой тяжелой. Хотел зайти купить, а потом подумал: ну и куда ты в нем ходить будешь, модник-сковородник, блять. И не купил.

— Ой, Пашенька, — Лерка коснулся его руки и мягко улыбнулся. — Я тебя понимаю. Это ничего, главное, что ты хочешь изменений! Давай прямо сейчас пойдем и выберем тебе парфюм? И цепочку купим, и часы. И всё, что захочешь!

В голове сразу заскреблась мысль, что он и так на себя дохуя потратил. Но он быстро её откинул.

— А давай! — воскликнул он с энтузиазмом. — Чё ждать? Жизнь-то одна.

И они действительно это сделали. Паша выбрал себе часы, кольцо, цепочку, прикупил парфюм за целых десять косарей и почти удержался от трат на Лерку. Только в ювелирном не выдержал и заставил его выбрать себе колечко, потому что очень уж хотелось представить, что они парочка и выбирают обручальные кольца.

Они болтали, смеялись до слез над каким-нибудь нелепым аксессуаром, будто бы ничего не произошло за эти пару дней, будто они прежние двадцатилетние влюбленные дураки, которые решили прогуляться по торговому центру.

Паша касался его талии, плеч, пальцев, Лерка тоже забывался и то и дело вис на руке. И на несколько часов Паша ощутил себя полностью, невыносимо счастливым.

Они сходили в кино на какой-то совершенно ебанутый фильм, который едко комментировали в процессе, поели на фудкорте, поучаствовали в дегустации сыров, накупили какой-то хрени в индийской лавке просто по приколу.

Паша хотел продлить этот день до бесконечности, но законы физики никто не отменял, и их сказка быстро подошла к концу.

— Ну и что нам теперь делать с этими свечами от порчи? — заливисто смеялся Лерка, устраиваясь на переднем сиденье рафика.

— Что-что, подожжем! — хохотнул Паша. — По всем углам расставим, сфоткаем, будем потом покупателям говорить, что весь дом от порчи избавили, безопасно, ёпт, ни одно мурло потустороннее не вякнет!

— Да ты гений маркетинга, оказывается! — воскликнул он, сверкая глазами.

— У меня один постоянный клиент есть на лексусе, так он верит во все эти порчи-проклятия. Вся тачка в иконах, каких-то оберегах. Так я ему когда счет за починку выставляю, пишу строчку «энергетическая чистка». Он платит и восторгается, что вон какой у нас салон пиздатый, все его друзья к нам теперь заезжают.

— Боже, — ещё громче засмеялся Лерка. — Какой ты коварный!

— Не, ну а чë, это моральная компенсация, — не смутился Паша. — Нервы он мне треплет будь здоров со всеми этими звонками каждый час! Типа «вы сегодня не ремонтируйте, сегодня ретроградный Меркурий», или «нельзя на убывающую Луну что-то делать, проклятия прилипнут». Раз ему так спокойнее, то и ладно. Клиент всегда прав, хули.

Как бы медленно он ни ехал, смакуя их беззаботное общение, но домой всё равно добрались слишком быстро. И чем ближе они подъезжали к дому, тем холоднее становилось у него в груди. Сейчас они разойдутся каждый по своим комнатам, и их недосвидание будет закончено.

Лерка сядет писать свою книгу, Паша будет залипать в комп и ждать, пока его позовут.

«А чё тратить время на всякую фигню? — вдруг подумалось ему. — Можно же посмотреть, как сделать загранпаспорт...»

А что, может, он поедет в Турцию отдыхать? Он же и за границей никогда не был. Может, возьмет отпуск и на море рванет!

Или в Европу... Посмотрит столицы разных стран... Ванкувер, например.

Язык он знает нормально, объясниться точно сможет, по экскурсиям всяким походит, и может быть, Лерка ему покажет город...

Эти неожиданные мысли вдруг очень сильно ему понравились. А что ему терять? За что цепляться? В его жизни нет ничего, что могло бы его остановить. Он не видел даже этой самой жизни, даже на метро ни разу не катался, на море не купался, в музеях не бывал, кроме деревенского краеведческого. Ему уже двадцать шесть, скоро двадцать семь, а он так дохуя ещё не видел!

— Па-а-аш, — отвлек его от сладких мечтаний обеспокоенный голос Лерки. — Что с калиткой?

Паша завернул на подъездную дорожку и сразу увидел, что калитка лежит на земле.

— Странно, — протянул он, паркуясь у гаража. — Ветер, что ли, был? Я её полгода назад обновлял, вроде крепкая была.

Они выбрались из машины и подошли к калитке, и Паша сразу напрягся. Кто-то сорвал её с петель и переломал штакетины, на светло-зеленой краске четко проступали следы грязных ботинок.

— Лерк, иди-ка в машину, — тихо приказал он, но Лерка уже шагнул во двор и как загипнотизированный пошел к крыльцу.

— Паш, там что-то на крыльце! — воскликнул он. — Что-то...

Паша рванул за ним следом, но не успел. Валера вдруг закричал и закрыл лицо руками.

На крыльце лежала отрубленная собачья голова. Кровь растеклась по крыльцу и ручейком сбегала по ступеньке. Собака была крупной, с темной шерстью и длинными ушами. Кто-то выколол ей глаза, и пустые глазницы провалами смотрели на Пашу.