Часть 2. Глава 1. Картонный домик

Трек: Маяк - Обстоятельства

2024 год

Разъебанные как после бомбежки дороги заебали настолько, что хотелось кого-нибудь убить. Чиновничков, например, которые из года в год пиздили деньги на их ремонт. Только неделю назад он поймал грыжу на колесо, а сегодня уже чуть не потерял его вовсе. И ведь как интересно! Губернатор всегда поручает кому-то там в его стране розовых пони разобраться, почему после зимы асфальт тает вместе со снегом, и каждую следующую весну забывает о причинах! Весенняя амнезия, не иначе.

— Суки ебучие, как же заебали, — проскрипел он, медленно продвигаясь по ямам на асфальте. — Когда же вы нажретесь, пидорасы!

Серая слякоть, лужи величиной с море Лаптевых, мусор и собачье говно на обочинах — вот что стало с этим городом за годы «стабильности». Невыносимо было смотреть на всё это. Каждое утро как испытание крепости психики. Летом ещё терпимо, но в начале весны... В начале весны хотелось уехать отсюда и никогда не возвращаться.

Он подъехал к конторе в самом мерзком настроении за последние два года. Казалось, уже не может быть хуже.

— Пахан, у тебя сегодня стажер! — заявил ему старший, Сергеич, стоило только зайти в гараж. — С техникума прилетел, лебедь мой ненаглядный. Еблан ебланом, пиздец просто! Мозгов как у табуретки из Икеи.

— Опять? — с обреченностью спросил Паша, вытаскивая форму из шкафчика. — Ёпт, а я смотрю, причинно-следственные связи у начальства никак не работают, да? Какого хуя я должен кого-то там учить, если мне за это не платят?

— Ты не понимаешь, — с удовольствием прищурил свои темные неславянские глазки Сергеич. — Начальству надо, чтобы ты обучил молодую поросль и их можно было нанять за меньшую зарплату. Это такая экономическая стратегия.

— Ну тогда пусть сами работают, — пожал плечами Паша. — Пошли нахуй. Ни слова не скажу, пока не заплатят по тройному тарифу. Заебали.

Новенький оказался именно таким, какого они ждали: тупым, как полено, наивным и бесконечно заскриптованным, как браузерная игра «Три в ряд».

Этот апрель выдался особенно мерзким. Весна должна была принести новую надежду, воодушевление, но... Как и шесть лет до этого, не принесла ничего. Паша уже устал ждать то самое «хорошо».

Вроде и зарплата очень приличная по меркам их города, и бизнес свой маленький есть, и внешностью природа не обделила, а всё равно пустота в душе, тотальное одиночество и мысли о... Блять, он до сих пор помнит это «я думаю о тленности бытия». Выражение «экзистенциальная тоска» намертво засело где-то на подкорке его заштопанной черепушки.

В интернете прочитал, что это признаки надвигающейся депрессии, но решил забить хуй. Всё равно никакие колеса не помогут. Только настоящая потеря памяти.

— Здарова! — выпускник ПТУ оказался здоровым детиной с него ростом и лицом младенца. В маленьких глазах светилась ничем не омраченная наичистейшая тупизна. — Мне сказали, что ты мой наставник типа. Меня Лёша зовут.

— Угу, — буркнул Паша и кивнул ему на совершенно мертвое БМВ после ДТП. Начальничек привез её сюда после того, как разъебался, чтобы живое детальё скрутить. — Вон, иди остатки стекол снимай, Лёша. Потом крыло будешь выпрямлять.

— Бля, а Дмитрий Иванович сказал, что ты меня по электронике погоняешь, — нахмурился этот уникум.

— Начинать надо с азов! — Паша наставительно поднял палец. — Иди, студент. Работай.

И этот полудурок пошел. Его не смутило, что бэха просто в мясо и явно не подлежит восстановлению.

В целом он больше не доставлял проблем. Вот только пиздел не переставая. Рассказал про свою учебу, про друзей с района, про маму, про невесту. А потом доебался до Пашиной жизни.

— А ты давно тут? — спросил он с наивной заинтересованностью.

Паша с тяжким вздохом прикрыл глаза.

— Чуть больше двух лет, — решил ответить он, потому что это пиздливое дарование всё равно начнет что-то говорить, если он промолчит.

— Мало. Я думал, больше, потому что Иваныч про тебя с уважением говорил. Но больше злился, — выдал полудурок. — Вы с ним в контрах?

— Нет, — ответил Паша чистую правду.

У него к начальнику никакой злобы не было. На такого уебана злиться — только себе нервы портить. Тот искренне считал, что Паша должен работать за кусок хлеба и не выебываться. И его не волновало, что специалисты такого уровня в других местах получают большие деньги.

Паша, конечно, молчать не собирался. Так и сказал: «Либо плати рыночную зарплату, либо иди нахуй». Иваныч его выгнал, а через месяц позвонил и, скрипя зубами, предложил нормальный оклад. Не нашел дурачков, вот и прибежал обратно. Паша сразу заломил новую цену, потому что деваться Иванычу было некуда, а Паша в то время устроился в неплохую контору.

Ещё через месяц Иваныч позвонил снова и согласился на все условия. И Паша вернулся, потому что гараж был ближе к дому, всего пятнадцать минут езды, и коллектив ему нравился. С Сергеичем — Жекой, они были на одной волне и очень задружились, даже вместе на рыбалку гоняли.

Конечно, теперь этот бизнес-высер решил обучить тупой молодняк и заменить его. Феерический долбоеб просто. По нему можно писать пособие «Как проебать бизнес отца, доставшийся в наследство».

Деньги Паше особо не были нужны. Большую часть он переводил на накопительный счёт, себе оставлял только на расходные материалы, на дом да на еду. Но работать задарма не собирался.

— А откуда ты столько знаешь? — не унималось дарование. — Ты учился где-то, да?

— Ага, — вяло ответил Паша, копаясь в системе какого-то китайца. Китайская электроника — это пиздец. Пришлось даже запомнить их уебские иероглифы. — В техникуме, а потом в универе.

На самом деле в техникуме он проучился полгода, пока в больницу не попал. А после... После сдал ЕГЭ и поступил в Политех, но его отчислили на втором курсе.

И снова мысли скатывались к нему. Блять, да что же за наказание такое? О чем бы Паша ни думал, всё всегда сводилось к нему!

Первые годы он думал о нём каждую минуту. Просто смотрел на небо и вспоминал, как тот радостно вскрикивал: «Ой, Пашенька, смотри, какой закат. Как будто где-то поселок вырезали!» или «Какое облако красивое, на пьяного карлика похоже!».

Паша вообще редко плакал. Он ко всему относился со здоровым похуизмом, и довести его могли только в детстве, когда он ещё не постиг весь пиздец этого мира. Но став старше, не плакал вообще никогда. Пока не столкнулся с самым тяжелым выбором в своей жизни.

Прошло уже шесть лет, слёзы давно кончились, но он всё равно вспоминал его. Паша даже считал. Если вспомнил о нём всего раз в день — это уже прогресс.

Время лечит, да. Но не полностью. Просто загоняет занозу куда-то поглубже, делает её незаметной. Но при резком движении заноза всё равно больно колет и напоминает о себе. Может, ещё через шесть лет он наконец перестанет мысленно возвращаться к нему и сможет жить нормально.

Какой же Паша жалкий уебан. ЕМУ давно уже и дела нет до него, а Паша всё возвращается и возвращается в прошлое, всё вспоминает самый счастливый период своей жизни и тоскует.

— Паха, а эту хуйню как сделать? — вырвал его из мыслей стажер, тупо пялящийся на разъебанный бок бэхи.

— Муравью хуй приделать, — выругался сквозь зубы Паша. — Не Паха, а Павел Витальевич, блять. Ты нахуя сюда устроился? Тупые вопросы задавать? Нет опыта — пиздуй отсюда в темпе вальса!

Лёша прифигел, на его младенческом круглом лице проступила обида.

— Но Иваныч сказал... — промямлил он.

— Мне похуй, чё там Иваныч сказал, — рявкнул Паша. — Сам пусть обучает, если ему так горит.

Лёша со психом швырнул гаечный ключ со стола на пол и громко утопал прочь из гаража.

Не прошло и десяти минут, как телефон зазвонил, отображая на экране вызов от «Петушара опущенная».

— Паша, ты там охуел? — сразу завопила трубка голосом Иваныча. — Я приказал тебе обучать новенького, а ты какого хуя творишь?!

— Мой авторский курс обучения стоит миллион, но только сегодня скидка тридцать процентов, — сообщил ему Паша.

— Я тебя уволю! — заголосил тот.

— Увольняй. За забором, говорят, дохуя специалистов, — хмыкнул Паша, продолжая колупать провода в машине.

— Ты допиздишься, я реально уволю!

Этот разговор у них случался примерно раз в месяц. Паше даже нравилось его доводить.

— Сам уволюсь, если премию срежешь, как в том месяце.

— Ты как с начальством разговариваешь?!

— Как начальство себя ведет, так и разговариваю.

— Паша! Всё! Либо учи Алексея, либо пиздуй на все четыре стороны!

— Я-то попиздую, только если через месяц опять прибежишь ко мне — зарплата сразу больше на двадцать процентов, — предупредил его Паша.

— Блять! Заебал ты меня! — крикнул Иваныч и сбросил звонок.

— И так всегда, — хохотнул Паша, убрал телефон в карман комбеза и принялся за работу.

Ему так всё это надоело. Надоело, что каждый пытается наебать, что каждый пытается заставить работать за еду, выжать из тебя все соки и выкинуть, чтобы найти новую кровь, которая ещё нихуя не понимает. Рано или поздно Иваныч найдет ему замену, которая будет заглядывать в рот и ерзать жопой.

Как. Же. Заебало.

До конца рабочего дня его больше не беспокоили. Юное дарование исчезло, Иваныч тоже не звонил, и он спокойно отработал смену.

Домой поехал через супермаркет, потому что жратва кончилась. Готовить он так и не научился, всё у него вечно подгорало, пересаливалось и вообще портилось просто от прикосновения. Он закупался полуфабрикатами или заказывал доставку.

Уныло выгуливая тележку по магазину, он вдруг остановился, чувствуя, как сердце на мгновение ухнуло вниз и сразу же вернулось на место, чтобы разогнаться до скорости бэхи Иваныча на трассе и вхуяриться в дерево.

Перед полкой с сухариками и чипсами стоял светловолосый худенький парень в потрепанной ветровке. Его длинные светлые волосы, собранные в хвост, игриво вились кольцами на концах, стройные ноги, затянутые темными джинсами, так и манили провести по ним ладонями. Парень пытался дотянуться до пачки на верхней полке, но ему не хватало роста.

Паша невольно дернулся вперед, как во сне. Казалось, что парень обернется и окажется, что это Он. Слишком уж похож: и уши, и цвет волос, и ноги, и даже линия челюсти!

— Вам помочь? — спросил он резко охрипшим голосом.

— Себе помоги, — парень обернулся, и к горлу подступил кислый ком разочарования.

Конечно, это был не он. Да и что бы ему делать в этом городе? Он теперь в Америке, со своим мужем. Может, уже и детей завел. А этот... В каких-то обносках, с выбитым зубом, волосы грязные и неряшливые, покупает «гадость химозную» и явно не знает, что такое вежливость. Глаза не голубые, а мутно-зеленые, лицо шире. Да и с близкого расстояния стало заметно, что он выше. Похож безумно, но не Он.

Паша выругал себя за надежду. Сколько можно?! Сколько ещё он будет умирать, увидев мелкого длинноволосого блондина на улице или в магазине?

Он собирался уйти молча, но ему не дали.

— О, а чё, помоги, внатуре? — вдруг щербато улыбнулся незнакомец, с особым огоньком в глазах разглядывая его лицо. Пиздец похож, конечно. Даже улыбка.

— Подпрыгни или стремянку найди, — с безразличием пожал плечами Паша и прошел мимо.

Внешняя схожесть ничего не значит.

Найти похожего по типажу и успокоиться? Ага. Сто хуев в тачку. Ничего не поможет. Ни один из тех, кого он пытался подцепить, не был таким, каким надо. Он отравил его для всех других навсегда. Однажды Паша нашел удивительно похожего на него парня, даже пытался выстроить отношения, но не продержался и месяца. Все они меркли, были слишком скучными, обычными, глупыми или, наоборот, слишком занудными. Никто из них не мог заменить Его. Такой удивительной ебанцы больше не существует в природе.

Паша пытался строить отношения с женщинами, но и там всё вышло не очень. Никто не цеплял так сильно, никто не мог вытравить из сердца голубые глаза с оттенком безумия, широкую улыбку с выпирающими резцами, заливистый смех и язвительные колкости, артистичные закатывания истерик и выебоны.

Паша смотрел на своих партнеров и понимал, что не чувствует ничего. Что не ревнует, что ему не интересно, где они и что делают, что не хочет слушать, как прошел их день. Он мог бы притворяться. Мог бы. Но тратить чужое время и давать ложную надежду, зная, что у тебя точно ничего не всколыхнется — это пиздец как стремно, так только мудаки ебаные поступают. Он бы обязательно сказал что-то вроде: «Пашенька, так поступают только инфантильные эгоисты, их за это вселенная накажет пролапсом прямой кишки».

Пиздец, получается, что он уже два раза за день про него вспомнил. Не к добру это.

«Иди и познакомься с тем блондинчиком, — начал уговаривать сам себя Паша. — Не попробуешь — не узнаешь! А вдруг именно он? Ножки у него зачетные, да и волосы... Подумаешь, гопник, ты и сам такой. Это же как раз твоего поля ягода».

Но никакие уговоры не помогли. Он просто прошел на кассу, расплатился и поехал домой.

Да, иногда случались вот такие приступы, стоило увидеть кого-то похожего. Как фантомные боли. Уже и болеть нечему, всё давно отболело, а всё равно накатывало.

Он подъехал к дому из белого кирпича, загнал своего рафика в гараж и вдруг осознал, что пора что-то менять. Ярко так, вспышкой короткого замыкания, которая подбросила его на месте.

Так больше не может продолжаться. Он снимает дом его бабушки, он думает о нем, замечает похожих на него людей, возит в бардачке подвеску, которую он подарил, каждый день борется с желанием создать фейковый аккаунт, залезть в его инстаграм и посмотреть, как он теперь живет.

Шесть лет уже прошло!

Хватит! Он должен кардинально изменить свою жизнь, пока мысли о веревке на турнике не стали слишком плотными и реальными. И в первую очередь ему нужно съехать из этого проклятого дома, где всё напоминает о нём.

Паша достал телефон и прямо так, в темноте гаража, позвонил матери.

— Сыночка, привет! — обрадовалась мама. — Давно матери не звонил!

Не звонил. У неё теперь новая семья, с Фёдором. У них родилась Каролина, им нужно сосредоточиться на ней, а не на проблемах Паши.

— Мам, я... — хрипло проговорил он, глядя на приборную панель. — Как у вас там дела?

Она начала щебетать про Каролинку, которая научилась бегать и теперь активно пыталась убиться, про Софочку, которая боялась идти в первый класс, про работу, про Фёдора и про общих знакомых из деревни, а Паша слушал её счастливый голос и понимал, что не может ей ничего рассказать. Не может испортить её счастье, не может взвалить на её плечи груз своих проблем.

— У тебя когда отпуск? — спросила она в конце рассказа. — Приехал бы к нам! С сестренкой бы повозился, может и своих захотел бы...

— Отпуск не скоро, — соврал Паша. — Но я постараюсь на выходных к вам выбраться как-нибудь. Привет сестренкам передавай, скажи Софке, что я ей качели нашел, как она хотела.

Завершив вызов, он осознал, что его трясет с макушки до пяток. Оглушительное чувство пустоты, одиночества и бессмысленности жизни вдавило его в сиденье с силой пресса.

Вернуться в деревню он не может, потому что сопьется там и подохнет от скуки, чем расстроит мать и перепугает сестер. В этом городе оставаться тоже больше нельзя, это просто мазохизм. Но куда ему податься? В столицу? Переехать куда-нибудь на восток?

«Куда ни беги, а с собой всё равно придется взять себя самого», — понял он с липким ужасом.

Он не умел жить для самого себя. Пока он один, ничего у него не выйдет — так и будет загибаться и думать о смерти. Он прямо сейчас может включить двигатель, закрыть окошко вытяжки и часок посидеть в гараже потупить в телефон. И всё. Поминай как звали. Гараж теплый, с хорошей изоляцией, он даже не заметит, как умрет. А матери скажут, что несчастный случай.

«Ты еблан совсем?» — спросил у него воображаемый собеседник знакомым голосом.

Мда. И правда еблан. Надо бы всё же сходить к врачу, пусть на депрессию проверит, колеса пропишет какие.

Паша открыл бардачок и достал кулон на потрепанном шнурке. Он сопроводил подарок запиской, в которой говорилось, что кулон защищает своего хозяина от всего плохого. Серебряный толстый кругляш с неровными краями выглядел очень, очень старым. На нём был грубо выгравирован страшный кролик с глазками-рубинами, а по ободку шла надпись на каком-то неизвестном ему языке, но Он писал, что там выгравировано «ищущий да обрящет» или что-то вроде этого.

— Ну и когда я «обрящу»? — спросил у кролика Паша. — Хоть ты мне помоги, хуль, надежды уже никакой не осталось. Подкинь мне любовь всей жизни.

Кролик, конечно, не ответил. Не верил Паша во все эти магические предметы. Он писал, что этот кулон повидал много убийств и крови, что его первых хозяев убили немцы. Сомнительная история для защитного кулона, честно говоря. Но кулон напоминал о Нём, потому что в школе у него была кличка Багз Банни, да и тапочки-зайчики всё ещё вспоминались... Поэтому Паша плюнул на всё и положил кулон в карман штанов. Раз уж сегодня он так часто вспоминает Его, то и кулон может с собой потаскать. Потом обратно вернет.

Мысли снова свернули к Нему. Он вспомнил, как охуел, увидев Его в этих ебанутых розовых тапочках и чуть челюсть не уронил. А тот на чистом похуе крутился у плиты в одной футболке, сверкая полужопиями в черных плавках, и ноги его выглядели так охуенно, что Паша не мог определиться, на что пялиться. В итоге пялил на всё поочередно, а Он даже не замечал, что его откровенно трахают взглядом. Он был в восторге от своей каверзы и не понимал, какую хуйню творит с Пашкиной гетеросексуальностью. Если бы не он, Паша бы всю жизнь был уверен, что натурал. Жил бы сейчас с какой-нибудь девчонкой с красивыми сиськами и не страдал бы так.

Кое-как взяв себя в руки, Паша соскребся с сидения и всё же прошел в дом, в котором жил уже два года.

В нём сделали дешевенький ремонтик, обновили кое-какую мебель, но всё же ещё чувствовался дух богатого советского прошлого: большой массивный сервант со стеклянными дверцами из тяжелого темного дерева, такой же темный резной кухонный гарнитур, кровать и комод на ножках в хозяйской спальне... Всё это кричало о том, что когда-то здесь жили очень состоятельные люди с хорошим вкусом.

Паша тщательно следил за антикварной мебелью. Обновлял лак, подкручивал дверцы, проверял, чтобы ничего не развалилось. Смешно, ведь Он даже не знает, что Паша живет в доме его бабули и заботится о мебели.

Хватит этого медленного самоуничтожения.

В стеклянной дверце серванта отражалась заросшая щетиной унылая морда с отросшим на башке коротким ежиком волос. Футболка болталась мешком, потому что он сильно похудел, а одежду новую не покупал. Хотя сейчас все так ходили, называя это модным словом «оверсайз». Овер или не овер, а выглядел Паша как глист в обмотках.

«Да и похуй. Оверсайз, значит оверсайз», — решил он.

Что толку от новой одежды? Внешность — это вообще не главное. Хотя уебанскую бороду сбрить всё же стоило, он с ней был похож на какого-то КГБшника под прикрытием. Да и голову снова побрить пора. Волосы он не отращивал с тех самых пор, как попал в больницу, а сейчас они уже прилично отросли.

Чтобы чем-то себя занять до вечерней тренировки, Паша пошел в ванную, сбрил бороду, помылся и пообещал себе, что в следующий поход в супермаркет обязательно купит пену для бритья, потому что скрести жесткие волосы одноразовой бритвой, которая нихуя на самом деле не одноразовая и месяц исправно бреет и подмышки, и щетину — сомнительное удовольствие.

Это уже целый план!

Он разогрел себе в микроволновке готовую расчлененку из овощей и курицы, поел, прокручивая в голове планы по переезду, на автомате помыл за собой тарелку, вытер капельки с раковины, сел за комп, чтобы поиграть перед тренировкой, и тут в дверь позвонили.

— Ну ёпт, — выругался он, глядя на экран загрузки. — Кого нелегкая принесла, блять?

Он поперся открывать, даже не накинув футболку на голый торс. Похуй. Наверняка это опять соседка с очередной тупой просьбой одолжить соли. Заебала. Тетке сорок лет, а она всё молодится и надеется завлечь своими мощами молодого мужика.

Пусть полюбуется и подрочит потом, бедолага.

Так он и вышел на веранду в одних штанах и босиком. Глазка в двери не было, поэтому он просто распахнул её, не опасаясь, что это какие-нибудь залетные гопари. Он бы сейчас с удовольствием кого-нибудь отпиздил, раз уж на то пошло.

— Здравствуйте, простите, что так врываюсь, но я собственник... Паша?!

— М-м-д, — промычал он что-то невнятно, вытаращив глаза.

Это что, очередной сон? Он заснул за компом?

Перед ним стоял Лерка. Настоящий, а не очередной плохой клон.

— Ты снимаешь этот дом? — знакомый голос прошелся раскаленным хлыстом по нервным окончаниям. — Олька, змея! Сказала, что потеряла номер съемщика! А это был ты!

Нет, это не мог быть сон. Во сне Паша видел его прежним двадцатилетним мальчишкой, а сейчас перед ним стоял другой Валера. Солидный, ухоженный, как те парни из зарубежных сериалов. Черты лица заострились, стали мужественнее. Сильно отросшие волосы, собранные в высокий хвост, ярко блестели в свете лампочки, кожа стала идеальной, ровной, от неё буквально шло сияние, на хрящике правого уха появилась сережка-цепочка, да и голос... Голос стал ещё выразительнее, плавным, поставленным, как у актёра.

Паша медленно, всё ещё не одупляя, что происходит, просканировал взглядом синее длинное пальто, белый свитер в распахе, ноги в тесных темных брючках, ботинки с какими-то пряжками и финтифлюшками. На плече висела сумка, вроде и не бабская, но способная вызвать вопросики у мужского населения города.

Типичный Лерка. Весь такой из себя модник-сковородник. Красивый, как пиздец нервной Пашкиной системе. Он всегда был красивым, как-то по-особенному, но теперь...

Паша закрыл глаза на пару секунд, ожидая, что когда их откроет, Лерка исчезнет, как плод его больного воображения. Но он не исчез. Так и стоял на крыльце, нечитаемым взглядом рассматривая Пашу.

— Ты что, к Олимпиаде готовишься? — вдруг спросил он, с прежней наглостью и вызовом глядя прямо в глаза, прямо в изъеденную болью душу. — Какой-нибудь всероссийский чемпионат по вращению на турничках? Или лыжные гонки за пивком?

Паша задрожал внутри себя, испытывая желание убежать и закрыть за собой дверь на замок. Его хрупкое, как картонный домик, равновесие начало расшатываться на восьмерку по Бофорту. Голова закружилась, в ушах зазвенело, будто он попал в око бури.

— Что? — выдавил он, жадно шаря взглядом по его лицу.

— Я имею в виду, что ты сильно... Изменился, — Лерка махнул рукой в сторону его торса. — Похудел, мышцы одни остались.

— А, — с трудом сообразил Паша. — Я... Много в зале занимаюсь, вот и... Мне больше лыжи нельзя, только турник да качалка...

Какой-то нелепый разговор у них получался. Не объяснять же ему, что после новости о его свадьбе с каким-то злоебучим Марко Паша сорвался, начал пить, забросил спорт и жутко набрал вес, питаясь исключительно пшеничным супчиком, бутерами из круглосуточных да пирожками. Потом уже, когда пришел в себя и взялся за ум, сразу записался в нормальную качалку и с тех пор держит себя в форме, чтобы никогда больше не видеть своё расплывшееся в круглый блин лицо и висящий над ремнем джинс живот. Да и в целом, спорт помогал ему расслабиться, поэтому тренировался он как одержимый, перегнал даже самого себя двадцатилетнего.

— Понятно, — Лерка с безразличием перевел взгляд на его лицо. — Ладно, это неважно. Ты меня вообще помнишь?

Паша замялся, не зная, как себя вести, в голове была пустота.

— Ну, немножко помню, как бы... — попытался увильнуть он. — Местами.

— Вот как. Местами. Понятно, — у него ни один мускул на лице не дрогнул. — Так почему ты здесь? Почему Оля мне не сказала?

— Да я... — Паша растерял все слова. Он вообще-то учился говорить нормально, учился выражать мысль связно, даже книжки вслух читал, чтобы поставить речь. А теперь вот всё исчезло, стоило только голубым глазам с искоркой безумия в глубине снова посмотреть на него, сирого и убогого. — Ну, ты ж цену не повышал. По такой цене дом снимать — это типа подарок, вот. Ну я и снял, сначала и не знал. Квартира мне неудобно. В квартире, то есть, неудобно. А тут гараж есть, двор, березки, да и ваще... Я ж, типа, бизнес свой мучу, поэтому... Попросил Ольку тебе не говорить, ну, типа, неудобно как-то...

Мысленно Паша умер от стыда и пизданул себе крепкий подзатыльник. Ну что он несет? Как будто вчера с девятого класса отчислили! Щеки стремительно наливались румянцем унижения.

Да как так-то, нахуй? Откуда эти «ну» и «ваще» повылезали?

— И давно ты проживаешь тут? — вскинул светлые бровки Лерка с немым укором.

В его взгляде всегда был особый огонек чистейшей ебанцы. Такой, которая намекает, что с ним рядом ты будешь кататься на таких эмоциональных горках, что просто охуеешь. Это было удивительно, нереально, как в каком-то мультике этом сраном, где япошки пизданутые нахуя-то рисуют всех с глазами размером с яблоко.

— Н... Я живу тут уже два года, — Паша усилием воли заставил себя говорить нормально. — А ты какими судьбами тут? Где твой муженек?

И снова спорол хуету! Какой муженек? Вот так сразу с порога — и муженек!

— Какой ещё муженек? — нахмурился Лерка.

— Ну тот, — Паша пытался сделать вид, что вспоминает имя, хотя на самом деле знал его лучше, чем имена звезд шоу-бизнеса. — Майк... Микки... Марк?

— А ты откуда знаешь про мужа?

— Так... Завьял рассказал. Да и вся родня в курсе, в инсте пропалили, — нашелся Паша.

— А-а-а, — протянул Валера и закатил глаза. — Марко. Не срослось у нас. Свадьба отменилась. Что, неужели никто из родни не знает?

Пашу чуть второй раз за десять минут не хватил удар.

— Н-нет, — запнулся он. — Ты же закрыл для всех инстаграм, вот никто и не знает. Все думают, что ты состоишь в голубом браке. Плюются до сих пор.

Если бы он знал... Может, и в себя бы пораньше пришел, и с универа бы не отчислили. Но он не знал.

— Боже, какие же конченые, — снова закатил глаза Лерка. Никто не умел делать это так, как он, от души, с искренним страданием. — Я поэтому и приехал. Родственнички подали в суд, хотят дом этот отсудить, потому что я гадкий пидор и вообще иноагент. Пришлось опять ехать в эту дыру. Надеюсь, ненадолго тут застряну.

— Ты проходи! — Паша опомнился, что на дворе апрель, а он босиком. Да и Леркино пальто не внушало уверенности, что оно умеет сохранять тепло. — Расскажешь, чё там с судом.

— Ага, — кивнул тот и с легкой, грустной улыбкой погладил дверной косяк. — Посмотрю на бабушкин дом.

Паша ощущал себя Буратино, пока шел на кухню, чтобы поставить чайник. Мышцы и суставы задеревенели, он чувствовал себя слишком медлительным и неповоротливым, а в голове в это время снарядами взрывались мысли, одна другой опаснее.

«Он не замужем. Он приехал сюда. Он сейчас будет пить чай из твоей кружки. Смотреть на тебя. Ты мог бы прижать его и поцеловать. Просто в последний раз. У вас ведь так никогда и не было прощального поцелуя».

Такая ебанина в голове мешала нормально функционировать. Он пару секунд лил воду мимо чайника, потом спохватился, что не включил его, потом искал кружку в шкафчике со специями и крупами. Потом понял, что всё ещё пьет из кружки, которую ему подарил Лерка, быстро спрятал её в этот ящик за пачку с прошлогодним рисом. Когда Лерка без пальто зашел на кухню, у Паши уже пот скопился на кромке роста волос на лбу.

— Надо же, почти ничего не изменилось, — воскликнул тот, с любовью разглядывая старый советский гарнитур. — Правильно говорят, в СССР мебель делали на совесть.

Паша скромно умолчал о своём ремонте, хотя внутри счастливо замурчал.

— Итак, рассказывай! — Валера изящно скользнул за стол и подпер кулаком щеку, уставившись на Пашу своими глазищами. По живому прямо резал. — Как жизнь? Чем занимаешься? Женился? Дети есть?

— А что, ты тут где-то бабу и спиногрызов увидел? — грубо ответил Паша.

— Нет, но никто не исключал вероятность развода и выплаты алиментов. Классика же, — пожал плечами Валера.

— Нет, никаких жен и алиментов. Встречаюсь с одной, но жениться не торопимся, сначала нужно узнать друг друга, — Паша обрадовался, что навык складно говорить вернулся и тут же сыпанул себе в кружку ложку соли вместо сахара. Хорошо, что Лерке ничего было не видно. Но не выливать же теперь чай у него на глазах? Придется пить соленый. — А ты? Замуж не собираешься?

— Собираюсь! — радостно заявил Валера, не подозревая, что только что выстрелил разрывным прямо в грудь. — Мы с Диего живем вместе уже год, он сделал мне предложение. Я согласился. Свадьба в следующем году.

Кровавая каша в груди булькнула и захрипела.

Диего. Имя-то какое уебанское! Бразилец какой-то, наверное! Тянет Лерку на экзотику: то Марко чернявый, теперь вот Диего.

— Рад за тебя, — выдавил он кое-как. В этот момент щелкнул чайник, и он суетливо принялся разливать кипяток. — Имя у него интересное. Фамилия, наверное, тоже? И кем ты теперь будешь? Мистер Марадонна? Или Дельгадо? Или с мамонтом и ленивцем по льдам путешествовать начнете?

— Перейра, — хихикнул Валера. — Всё лучше, чем Марамыгин. На самом деле даже Жопкин звучит лучше, чем Марамыгин. Удивительная фамилия, просто подарок для детей в школе. Шмарамыга, марамыга, хуерыга, марамойка — вот неполный список моих детских прозвищ. А теперь буду целый Перейра!

Паша понял, что если не возьмет свои чувства под контроль, то не сможет донести кружки с чаем до стола. Потому что руки дрожат.

Валерий Соколов — вот, кем бы он мог быть. Соколовым. Но нет, блять, теперь будет Перейра, а Соколов даже звучит лучше. Валерий Перейра звучит как псевдоним какой-нибудь тетки, которая пишет тупые бабские романы, у мамы таких полно было. Там тебе и Галина Амбросио из Кемерово, и Валентина де Вильд из Архангельска, и Арина Спилберг из Москвы, весь набор «интеллектуальной элиты», которой не успели поставить манию величия или умственную отсталость.

«Ты и так думал, что он замужем. Ничего не изменилось. Просто вместо Марко теперь Диего», — сам себе сказал он.

С Леркой Паша был до ужаса ревнивым. Он ревновал его ко всем: к знакомым, к одногруппникам, к прохожим. Конечно, он старался это скрывать, но Лерка всегда знал, куда бить.

После того, как он уехал, Паша начал изводить себя по новой. Отпустить-то он отпустил, но только внешне. А из души его выскрести не удалось.

Сначала подослал к нему Завьяла, чтобы тот поддерживал Лерку, приглядывал, чтобы никто не обидел, и помогал ему справиться с разрывом, и сам же начал себя за это грызть, потому что Завьял был открытым геем и вполне в Леркином вкусе. И хотя Паша прекрасно понимал, что сам решил отпустить Лерку, и что Завьял подходит ему куда больше, но, как типичная собака на сене, изводил себя ревностью днями и ночами.

В постоянной агонии тела и души родился какой-то глупый, отчаянный и наивный план.

Во время реабилитации он начал зубрить школьные предметы, несмотря на адские боли, чтобы сдать ЕГЭ. Каким-то чудом сдал. Сам, на костылях, приполз в Политех подавать документы. И поступил. Прошел реабилитацию, встал на ноги быстрее, чем все прогнозировали, удивив даже бывалых врачей.

Начал учить английский, первый курс закрыл на отлично, из кожи вон лез, чтобы однажды уехать к Лерке в Америку и позвать его замуж, чтобы быть тем, кто его действительно достоин. Он грезил этим, жил этим, у него была цель, и он пер к ней с упорством бульдозера.

Валенок тупой. Всё надеялся, что Лерка его ещё не забыл, что любит. Через Завьяла следил за его успехами в учебе, за каждым его шажочком в инстаграме, который Лерка после переезда начал активно вести. Правда, на английском.

Но Лерка будто бы забыл про него. Рассказывал Завьялу, что у него всё хорошо, что он заводит новые знакомства и вообще счастлив. А потом, где-то в середине второго курса, он увидел в инстаграме Лерки какого-то чернявого парня. Сначала фотки были безобидные. Из ресторанов, в парке, на прогулке. Как будто просто два друга узнают город вместе. Паша ревновал, но говорил себе, что это всё фигня, что Лерка не мог так с ним поступить. Он же обещал ждать!

А потом пост, где они держатся за руки, а на пальцах обручальные кольца. И подпись: «Я выхожу замуж!»

Паша не поверил. Попросил Завьяла спросить у Лерки, правда ли это. И получил ответ: «Да. Я люблю его, мы скоро поженимся».

Мир Паши рухнул, разрывая внутренности осколками, перемалывая кости в пыль. Он будто умер. Ничего не понимал, пил беспробудно, даже вешаться пытался, но вовремя вспомнил о матери и сестре. Естественно, забил хуй на учебу, шлялся по блат хатам, трахал каких-то блядей обоих полов, курил соли. В конце второго курса его отчислили, он потерял место в общаге и начал бомжевать по притонам.

Очнулся резко, как будто на него ведро ледяной воды вылили. Просто однажды проснулся, увидел рядом с собой какую-то потасканную девку с синяками на венах, учуял запах блевотины и мочи и услышал фантомный Леркин голос: «Пашенька, что ты с собой сотворил? Это же дно».

Он понял, что если так дальше продолжит, то скоро подсядет на тяжеляк и сдохнет. Мать снова беременная, что с ней тогда будет? Да и разве не для этого он Лерке соврал? Не для этого отпустил? Чтобы тот был счастлив?

Вот получил, чего хотел... Лерка нашел свою любовь и исполнил мечту. Так и было задумано. А его мечты о том, чтобы выучиться и стать достойным Лерки — просто наивные фантазии какой-то четырнадцатилетней девочки. Он взрослый мужик, которому жизнь сломала розовые очки стеклышками внутрь.

Тогда он взял себя в руки. Нашел работу, снимал квартиры напополам с корешами из клуба автозвука, быстро научился делу автоэлектрика. Работать он всегда любил и умел, поэтому карьера быстро пошла в гору. Но внутри он словно был давно разложившимся трупом, который больше не способен чувствовать хоть что-то хорошее. Просто существовал, что-то ел, что-то делал, ради мамы старался быть нормальным, прежним Пашей. Он справлялся.

И теперь снова тяжелый удар. Сколько ещё таких ударов он сможет выдержать, прежде чем окончательно сломается? Кости уже трещали от нагрузки.

— Да уж, — буркнул он. — Повезло. А как с работой? Хорошо там устроился, за бугром?

Он специально просил Олю и Завьяла никогда и ничего ему про Лерку не рассказывать после истории с Марко, и они свято соблюдали это правило. Но теперь-то что... Сгорел сарай, гори и хата.

— Отлично! — просиял Валера. — Я год назад получил канадское гражданство, живу в Ванкувере. Закончил школу кино, теперь работаю сценаристом, мечтаю снять свой фильм.

— В Канаде? — резко развернулся Паша. — Не в Америке? Ты ж про Голливуд всё грезил.

— Ты об этом помнишь? — снова спросил тот.

Паша чуть прикусил язык. Нужно ему быть осторожнее со словами.

— Помню. Я ж говорю, кое-что вспомнил, местами, — уклончиво ответил он. — Про Голливуд точно помню.

— Ой, — сморщился Валера. Его богатая мимика всегда Пашу поражала. — Помойка этот Голливуд. Сплошные скандалы, наркотики и проституция. Жильё дорогое, платят мало, обращаются как со скотиной, хорошие места только через постель. Да и вообще, мне Америка не понравилась. Ебнутые там люди. Перебрался в Канаду. Там и гражданство легче получить, и учеба дешевле, и всё как-то человечнее. И там самая лучшая среда для ЛГБТ-персон, просто потрясающе, как там всё здорово с этим делом! И брак можно заключать, и детей усыновлять! Понравилось мне там, слов нет. Планируем с Диего купить домик где-нибудь в пригороде, чтобы вокруг только лес и белки. Красота.

Паша не мог прочитать его, как раньше. Вроде он говорил с радостью, лицо светилось от счастья, но всё же... Какая-то тень в голубых глазах не давала поверить ему до конца.

И его накрыло. До безумия захотелось его поцеловать, обнять, как раньше, спросить, что на самом деле с ним происходит. Он практически видел, как подходит к нему, поднимает со старенькой табуретки, усаживает к себе на колени и нежно целует эти розовые мягкие губы.

Пришлось отвернуться и зажмуриться, чтобы переждать этот приступ.

«Тряпка и ничтожество, — сказал он сам себе. — Хватит быть таким лохом!»

— Паш, — тихо позвал его Лерка, не понимая, что тем самым режет его острым скальпелем по мышцам. — А ты как? Кем работаешь?

— Автоэлектрик я, — глухо ответил Паша, стоя к нему спиной с закрытыми глазами. — Работаю в салоне неподалеку, в выходные продолжаю делать короба и дверные карты у себя в гараже, — и тут ему сильно захотелось спиздеть. Показать, что и у него всё хорошо. — Тоже дом собираюсь в пригороде строить. Скопил вот пару лямов, присматриваю участок. А там глядишь, поженимся с... Ленкой, чтобы и детям место было, и гараж большой был. Идиллия, короче.

Пару часов назад он сидел в темной машине в гараже и думал о том, чтобы закрыть вытяжку и завести мотор. А теперь, оказывается, дом собрался строить и детей строгать. Ну и долбоеб...

Единственный дом, который ему подойдет, это сруб посреди леса. Чтобы он, как в том знаменитом видео, выглядывал из окна, с бородой-веником и в шапке, и орал: «Вы кто такие? Я вас не звал, идите нахуй!».

— Здорово, я рад за тебя, — оборвал его глупые мысли Лерка, чтобы всадить нож под ребра посильнее. — Всё же в этой стране проще жить как все. Чтобы жена и семеро по лавкам.

Паша сжал руки в кулаки и опустил голову.

Когда-то он только и мечтал, как прикатит в сраную Америку, сделает Лерке предложение, и они официально станут супружеской парой. Чтобы гулять можно было, держась за руки, чтобы целовать его, не оглядываясь. Только эти мысли помогали терпеть боль в ноге, только они толкали вперед, когда он заново учился ходить, только они помогали не впасть в беспросветную тоску из-за своей инвалидности и похеренной жизни.

— Ты ж знаешь, что я не такой, как ты... — упрямо ответил он. — Мне с бабами лучше. Это всё была... Ошибка. Ты извини, что так грубо тебя отшил, но я тогда вообще не понимал, что происходит. Не помнил. Испугался, да и ваще... Стремно как-то было. Ты обижаешься?

Так нужно. Лерка скоро выскочит замуж и переедет в канадский поселок, будет пить чай на веранде, слушать пение птичек и любоваться природой под гимн Канады со своим саблезубым. Ничего назад уже не отмотать.

Да и что бы было, если бы он тогда не прогнал его? Лерка бы вбухал все свои деньги на его лечение. Остался бы в занюханном универе. Писал сценарии за копейки, потом устроился бы учителем в местную школу, превратился бы в потасканного жизнью уставшего и несчастного работягу. Они бы не смогли жить вместе открыто, любить друг друга так, как хотелось, особенно теперь, когда для государства такие, как они, стали способом отвлечь народ от реальных проблем. Рано или поздно Лерка бы возненавидел Пашу за то, что всё бросил ради него, что не реализовал свой потенциал так, как хотел, что остался в стране, где их любовь — это мерзость и нарушение всех норм гнилой фашистской морали.

Нет. Паша всё сделал правильно. Отпустил того, кого любил больше своей собственной жизни.

Он наконец поставил на стол две кружки с чаем, достал вазочку с конфетами и овсяное печенье.

— Я больше не обижаюсь. Всё вышло к лучшему, — кивнул Лерка немного грустно, но тут же улыбнулся. — Знаешь, я наконец-то могу жить, ничего не боясь. Мои соседи — парочка престарелых геев, которые постоянно ссорятся и вышвыривают вещи друг друга с балкона. На работе у меня преимущество, потому что сейчас везде ЛГБТ-повесточка, и меня берут в команду в первую очередь. И я могу без страха пофлиртовать с каким-нибудь красавчиком в магазине и не бояться, что меня изобьют из-за волос и одежды. Это так... Я чувствую себя нормальным. Полноценным членом общества.

И Паша впервые искренне улыбнулся за очень, очень долгое время.

Вот ради чего были все его мучения. Чтобы Лерка был собой. Чтобы был счастлив. Ради его счастья Паша готов был свою жизнь отдать.

— Это заебись, — сказал он уверенно. — Я рад за тебя. Здесь тебе было бы плохо, законы ужесточили, присесть можно даже за шарфик не того цвета.

— Да, я читал новости, — погрустнел Лерка. — Очень жаль, что такое происходит. Я даже помогал получить визу нескольким парням, у нас очень сплоченное комьюнити в Ванкувере. Мне и возвращаться было страшно, я же не служил в армии, а возраст ещё призывной. Но я всегда могу отказаться от гражданства, так что решил рискнуть. Продам этот дом и вернусь. Не позволю, чтобы он достался на разграбление этим упырям.

— А чего они завозились-то? — сменил тему Паша. — Столько лет сидели тихо, и снова началось.

— О-о-о, эта история достойна сериала, — драматично пропел Лерка, закатив глаза. — Написал мне средний брат...

— Игорь который? — ляпнул Паша быстрее, чем успел подумать, и Лерка прищурился.

— Игорь, да. Ты помнишь, как звали моего брата?

— Ну... Запомнилось как-то, — Паша опустил взгляд. — Так и чё написал? Мама рассказывала, что они всем семейством дружно тебя ненавидят.

— Не всем, — Лерка мгновенно отвлекся и погрустнел. — Игорь, он... Мы переписывались с ним. Он тоже гей, не знал, как ему жить с этим. Я посоветовал скрывать от родителей, выучиться и уехать от них подальше. Мы нормально переписывались, потом он пропал куда-то, а теперь вот предупредить решил, что Костя, старший брат, в суд хочет подавать. Цены на землю и дома в этом районе взлетели до небес. Застройка левого берега идет полным ходом, мост второй строят, через пару лет тут будет очень дорого. Вот мой старший братец и забегал. Всколыхнул болото своими расспросами, другие родственники бабушки тоже захотели откусить этот кусок. Юриста наняли. Давят на бабушкину невменяемость и на обман. Оказывается, я, такой нехороший, в плену её держал. Силой заставил. Внук-серийник! Им теперь легче меня оклеветать, ведь я открытый гей и живу в другой стране, сам понимаешь. У нас же теперь как в фашистской Германии — никто, кроме избранного народа, не имеет права на жизнь!

Паша готов был слушать его вечно. Знакомые интонации, мимика, жесты, артистичность — всё это быстро вернуло его в те времена, когда они вот так же по вечерам сидели пили чай за столом и рассказывали друг другу, как прошел день.

Легко было представить, что этих ужасных шести лет не было, что они приснились ему в кошмаре. Так легко, что пот в глаза попал, пришлось незаметно смахнуть.

— Так что впереди несколько судебных заседаний, суета и траты на юриста. Надеюсь быстро продать этот дом в перерывах между заседаниями, — закончил Валера. — Извини, придется тебе скоро съезжать.

— Да я и сам собирался, — заверил его Паша. — Хочешь, помогу? Я могу показывать дом покупателям, я ж всё про него знаю. А как купят, сразу перееду.

Да, он жалко цеплялся за последнюю ниточку, связывающую их с Леркой. Да, он тряпка и вафел. Ну и похуй, зато он ещё хоть раз увидит его и послушает его голос.

Забывшись, он отхлебнул чая и чуть не подавился. Сука! Соленый чай — та ещё херня! Кое-как справившись с порывом выплюнуть его обратно в кружку, Паша мужественно проглотил соленую бадягу и постарался сделать морду кирпичом.

— Если тебе не сложно, — серьезно посмотрел на него тот. — Я не хочу, чтобы ты думал, будто чем-то мне обязан. Я давно уже пережил всё и отпустил. Уже успел несколько раз влюбиться и расстаться. Так что...

— Нет! Нет, — заверил его Паша. — Я, конечно, переборщил тогда. Я ж совсем тебя не помнил. Прости за это. Но я не... Я просто хочу тебе помочь. Как ты один против этих уебанов будешь? Они же и сюда могут заявиться, замки там поменять, испортить что-то.

— Спасибо, — слабо улыбнулся Лерка, глядя с теплотой. — Тогда оставайся. Я завтра приеду, сделаю фотки, чтобы выставить на продажу. Какой сейчас популярный сайт недвижимости?

Какие они цивилизованные и вежливые, до тошноты просто! Как будто не они трахались так, что все соседи слышали, и ближайшие дома тоже.

— Да есть парочка, я покажу тебе. А ты где остановился? — Паша вновь почувствовал надежду.

Лерке же нужно где-то жить. Зачем ему мотаться сюда из города? Есть же свободная комната, и дом этот принадлежит ему... Боже, Паша реально полный вафел и ебланоид. Ну чего он этим добьется? Только себе хуже делает!

— В гостинице. Прилетел ночью, выспался, а потом сюда сразу поехал, не знал, с чего начать, — пожал плечами Лерка. — Надо уже такси вызывать, не хочу тебя отвлекать.

— Ты не отвлекаешь, у меня нет никаких дел. Я тебя отвезу, — со скрытым волнением заявил Паша безапелляционно. — Сейчас такси стоит дохуя, повышенный спрос, тем более дачный поселок, — Лерка как-то замялся, опустил взгляд, и Паша решил переть до победного. — Всё равно мне в город надо было заскочить, забрать с магазина одну детальку.

— Спасибо, — подавленно кивнул он, что было несвойственно тому, старому Лерке.

Он вообще был намного сдержанней, больше не молотил чепуху, не дергался и не нарывался каждым словом. Наверное потому, что Паша для него теперь просто сволочь-бывший.

— Да и вообще, — Паша не отличался терпением и решил брать быка за рога. — Захуя тебе в гостинице жить? Неизвестно, сколько ты тут проторчишь. Комната твоей бабушки свободна, можешь тут остановиться. Это же твой дом. Если тебе неудобно будет, я съеду...

— Нет, что ты, — испуганно глянул на него Валера, вновь причиняя боль. — Ты же заплатил за месяц, да и я... Нормально, сниму квартиру, ничего страшного...

Паша готов был умолять. Лерка ускользал, как сон, и всё в нем вдруг взбунтовалось с неистовой силой.

— Это хуйня какая-то, — заявил он с сарказмом. — Комната твоей бабушки свободна, тебе придется часто сюда ездить, так зачем тратить деньги и время? Ты что, боишься меня?

Один Бог знает, как тяжело ему дался этот концерт. Говорить с Леркой в таком тоне он позволял себе только в моменты их споров, когда по-другому переубедить не получалось и приходилось загонять его в угол.

— С чего это мне тебя бояться? — сразу же встрепенулся Валера, горделиво вскидывая подбородок. Знакомый вызов в глазах отозвался в сердце тихим всхлипом. — Не припомню за тобой склонности к насилию над слабыми. Или я теперь не ботан и баба? Или ты теперь бьешь ботанов и женщин?

— А я разве сказал, что собираюсь тебя бить? — выгнул одну бровь Паша и позволил губам растянуться в ухмылке. — Я говорю о... другом.

— Каком другом? — побледнел Валера.

— Ну... Вдруг твой женишок приревнует? Живешь с бывшим в одном доме... — Паша ощутил первые признаки возбуждения, но не остановился. — Может, ты боишься остаться со мной наедине?

— Ты офигел?! — раскрыл рот Лерка. На белых щеках проступили два ярких пятна румянца. — Да сдался ты мне! Ты вообще кем себя возомнил? Лобнянской версией Генри Кавилла? И мой жених никогда к такому как ты не приревнует! Ты бы его увидел — заплакал бы от зависти и пошел копить деньги на пластическую операцию!

Несмотря на жестокие слова, Паша чувствовал счастье, которое проникало в кровеносную систему быстрее яда кубомедузы. Всё же Лерка остался прежним, это его Лерочка-стервочка, его сладкий малыш, его заеба грешная.

«Хуевая идея! Остановись! Нельзя!» — умолял он сам себя мысленно.

Но кровь уже кипела, жгучее желание быть с ним рядом проснулось, стряхнув с себя сонный морок, расправило могучие крылья.

Он всегда был болен им, с самого первого раза, когда увидел его. Тот день до сих пор хранился в его памяти, бережно извлекался на свет время от времени, полировался ностальгией и романтической дымкой влюбленности.

Вообще это было действительно как в кино или дурацкой комедии, написанной какой-нибудь теткой за тридцать, у которой жизнь стала такой скучной и предсказуемой с её типичным мужем и работой с девяти до шести, что она решила лупануть роман про охуенно-невъебенную голубую любовь страниц на четыреста.

Паша в тот день дико вымотался. Он ехал четыре часа по трассе, чуть не попал под фуру, отравился беляшом в придорожной кафешке и бегал в лес посрать, останавливаясь каждые полчаса. К городу он добрался затемно, уставший и просто никакой. Он вообще не хотел ехать в этот город, думал отучиться в городе рядом с деревней, но мать настояла именно на этом. Потому что полумиллионник, лучшие универы! Город студентов! Ага. Оказалось, обычная дыра.

И вот он поднялся на третий этаж обшарпанной пятиэтажки, не ожидая ничего хорошего. Дверь распахнулась, и перед ним появился самый настоящий ангел, как тогда, в детстве, когда маленький Паша впервые встретил Валеру на свадьбе дяди Андрея. Теперь Валера вырос, но ангельская аура осталась.

Паша раньше никогда таких пацанов не видел.

Валера излучал какой-то внутренний свет, распространял вокруг себя волны безумия, яркого солнечного дня и ледяных зимних ветров. Его голубые глаза пленили сразу же, в них сверкала космическая бездна, оторваться от них было невозможно. Он откровенно нарывался, стоя перед Пашей в своих маленьких бежевых шортиках и белой футболочке, из которой торчали пиздец красивые руки с тоненькими запястьями. Длинные для его роста ноги с пленительными лодыжками и высоким подъемом, нижняя часть бедер и острые коленки белели в полутьме коридора, и это казалось неприличным, слишком откровенным, хотя голых парней Паша в жизни видел достаточно.

Но таких красивых — никогда. Валера не походил на девчонку, всё в нем было типично мужским, но таким, сука, красивым, что хотелось смущенно отвести взгляд. И кадык его острый на тонкой шейке, и худые костлявые плечи, и гибкие руки с синими венками под тонкой кожей, и маленькая выпуклая задница — просто произведение, блять, искусства. Может, из-за его артистизма, грациозности и гибкости так казалось, а может, из-за чего-то другого, но Паша сразу решил для себя, что его новый сосед — самый красивый пацан из всех, кого он встречал. Правда, сразу устыдился своих ебанутых мыслей и придумал себе оправдание, что тот похож на бабу.

Нихуя он не был похож на самом деле. От женщины у Валеры была только склонность к истерикам и драматизму, от матушки-алкашки передалась.

Стоило ему только начать выебываться, стоило только Паше прикоснуться к нему, вдохнуть его запах, заглянуть в его небесно-голубые глаза, горящие от азарта и страха, как он пропал. Конечно, тогда он этого ещё не осознавал. Придумывал себе оправдания, отговорки. Ведь как это так? Запасть на другого пацана, родственника! Он же не пидор какой-то!

Оказалось, именно что пидор. Лерка пошутил про Хогвартс и манту, и Паша вообще обалдел. Он так легко и естественно жонглировал словами, был таким смешным и умным, но таким выебистым! Паша таких людей никогда не встречал раньше, он сразу попался в Леркины сети и остался очарован им от и до. Бить его казалось кощунством, он не был похож на пацанов, с которыми Паша общался раньше, он вообще был каким-то особенным, как инопланетянин.

С тех пор, как он увидел Лерку, девушки не могли завладеть его вниманием. После его фееричных исполнений все остальные казались какими-то скучными, неинтересными, просто никакими. Леркина личность затмила всё и всех, покорила Пашу бесповоротно. Даже если он видел привлекательную девушку, немного пообщавшись с ней, Паша разочаровывался и уже не мог вожделеть её. В голове сразу возникал Леркин ехидный голос, исправляющий ударения или восклицающий: «Глубоко! Да тебе бы в политику пойти, моя хорошая!»

Очень быстро Павел Соколов, двадцати лет от роду, пару месяцев назад вернувшийся из армии, осознал, что с ним что-то не так. На той самой вечеринке приветствия первокурсников. Он знал Лерку всего две недели и уже полностью попал под его влияние, готов был делать для него всё, что он захочет. Конечно, это его пугало. Он не понимал, почему его так корёжит, когда Лерка начинает исполнять, почему ему так весело и хорошо с ним рядом, почему он готов прогнуться и стать каблуком, таскаться за ним, как преданная собака, высунув язык.

Раньше Паша никогда не влюблялся. У него было много девчонок, по детской своей наивности он думал, что уже всё знает о любви. Как оказалось, о любви он не знал ничего.

Накануне вечеринки он испугался ещё сильнее. Первого сентября Валера познакомился с этим Артуром, прислал ему фотку, и Паша от злости сломал край парты — так сильно его сжал, когда увидел, какими глазами на Валерку смотрит этот уебок. Артур даже ничего не скрывал! Прижимался к нему щекой, откровенно обнимал и не смотрел в камеру, только на изгиб его шеи, переходящий в плечо. Туда, где кожа была особенно нежной, украшенной двумя маленькими родинками. Паша знал эти родинки. Сам постоянно на них пялился.

А Лерка, наивная душа, ничего не понял. На чистом глазу пиздел про дружбу, отмахивался от всех предупреждений, совершенно не понимая, насколько он красивый и необычный, как притягивает мужчин с определенными предпочтениями. С расстояния в сто метров было видно, что он пассив, да ещё какой. Даже натуральный на тот момент, как советская сгущенка, Паша увидел в нем что-то такое.

Тогда Паша впервые в жизни узнал, что такое съедающая внутренности ревность, неподвластная разуму. Раньше он никогда не ревновал. Он сам всегда был верным, это были его настройки по умолчанию, и он не допускал даже мысли, что его девушка начнет ему изменять. Никто и никогда ему не изменял, а девушек у него было немало, таков был его мир.

А тут вдруг Валерий Александрович. Здравствуйте, приехали. Остановка пиздец, пятая платформа. Валерий Александрович не осознавал, какой эффект производит на окружающих. Не понимал, какое желание вызывает своими выебонами. Он был провокатором, и для многих людей это было сигналом к действию.

Паша понял это на интуитивном уровне и тут же начал дико ревновать и бояться. Придумывал себе всякие тупые теории, что он просто переживает, что он просто такой заботливый, что добрый. Он тогда никак не мог понять, что въебался в Лерку с первого взгляда.

Поэтому на вечеринке приветствия он нажрался до соплей. На него вешались девчонки, но он выбрал одну, Веронику. Она была умненькой и смешной, язвительной и наглой. Почти как Валера. Паша даже внешность её не помнил, только характер. А потом очнулся дома, в коридоре, на подушке и под одеялом. И лишь спустя пару часов, наевшись и придя в себя, вспомнил, что сам отказал ей и поехал домой с четким намерением завалиться спать с Леркой. Слава богу, у него не хватило сил что-то сделать.

С тех пор он начал потихоньку осознавать, как сильно влип.

Его зависимость развивалась стремительнее опухоли на поздних стадиях. Очень скоро он начал считать, что Лерка должен принадлежать только ему, что никто недостоин его касаться, быть ему близок. Он ещё сопротивлялся своему влечению, но остальному просто не мог. Безумие полностью захватило его.

Он видел, что Лерка ничего не понимает. Тот просто дразнился, играл с ним, доводил, потому что ему нравилось. Играл с огнем, не подозревая даже, какие мысли одолевают его послушного соседа.

А Паша позволял эту игру, наслаждался каждым мгновением, каждым словом, каждым взглядом. Пока это не стало слишком невыносимым.

«Я хочу его», — понял он, когда пьяный завалил Лерку на диван и запустил пальцы под его дурацкие женские трусики, умирая от ревности. Врать себе больше не получалось.

Хотелось рычать, выть и крушить всё вокруг, потому что представлять его с другим было больнее, чем получать от дембелей по почкам в армейке. Он не мог перестать думать о том, как какой-нибудь Артур только что целовал его, гладил, обнимал, пока Паши не было дома.

В нём проснулись собственничество и жадность. Шибанули по мозгам, да так, что он установил шпионское приложение на Леркин телефон. Потом корил себя за это, но всё равно следил. Читал его переписки. Подслушивал в течение дня.

Месяц он как-то крепился, уговаривал себя не делать глупостей, не пугать Лерку своими ненормальными желаниями. Но Лерка, как оказалось, нихуя не боялся, а наоборот, очень даже хотел. И Паша не выдержал его провокаций, сорвался прямо в пропасть.

Надышаться на него не мог, постоянно думал о нем, прикасался, хотел целовать и держать в постели с утра до вечера. Всё закрутилось так быстро, что он опомниться не успел, как осознал, что любит Лерку больше жизни.

Это случилось в тот день, когда приехал Леркин папаша. Уебок унижал Лерку, а тот и слова ему в ответ не мог сказать, расклеился, голубые глаза потускнели, аура ебанцы испарилась, оставив после себя серую оболочку. И Паша, глядя на него такого, сидящего на ковре в одном носке и с сопливым носом, вдруг подумал: «Пиздец, я его люблю».

Любовь к Лерке не была похожа на все его предыдущие отношения. Она была всеобъемлющей, дикой, неподконтрольной разуму, абсурдной и выматывающей. Ради него Паша смог бы убить. Он бы сделал всё для него. Именно эта любовь заставила его отпустить Лерку на учебу: он не хотел портить ему жизнь, не хотел, чтобы Лерка страдал.

И вот теперь, спустя шесть лет, все старые чувства вновь накинулись на него голодными волками и начали терзать ещё сильнее. А Лерка сидит и снова ничего не знает о мыслях человека напротив.

Паша не имел никакого права ждать от Лерки каких-то чувств. Не после того, что наговорил ему через фальшивую переписку с Завьялом, а потом и лично. Паша причинил ему боль, разбил сердце.

«Но я тоже страдал! Я сдохнуть хотел! Разве я не заплатил большую цену за его счастье?» — тут же возникла коварная мысль.

И тут же себя осудил за неё. Нельзя сравнивать, кому было больнее. Нельзя питать надежд. Всё, что он может себе позволить — это побыть с ним рядом в последний раз. Лерка больше никогда не вернется сюда, они больше никогда не увидятся. Поэтому...

— Тогда живи тут, чё тебе мешает? — невозмутимо ответил он. — С тебя хавка, с меня охрана. И никаких проблем. Я же не сволочь какая-то. Это дом твоей бабули, ты бы наверняка хотел с ним проститься.

«Вот ты тва-а-а-арь!» — ругал он сам себя.

Лерка замер, глядя на потрепанную столешницу. Подколупнул ногтем отслоившуюся с края краску, вздохнул тяжело.

— Да... — наконец ответил он, не поднимая взгляда. — Так будет удобнее. Спасибо.

Паша мысленно заорал от радости и чуть не спалил улыбку.

— Вот и заебись. Тогда погнали за твоими шмотками, — бодро подскочил он на ноги. — Только накину чё-нить на тулово.

Он бросился в комнату и распахнул шкаф. Там прятались от света потасканые дырявые футболки, которые были ему велики, подранные застиранные джинсы и треники.

Блять! И как он так запустил свой гардероб? Неужели за два года ничего не покупал даже?

Он начал рыться в шмотье в надежде найти что-то не застиранное до состояния мягкой тряпки для пола, и вскоре наткнулся на черную футболку маленького размера, которую не покупал. Поскрипев шестеренками, он вспомнил, что это футболка Серого, которую он одолжил как-то после пьянки да так и забыл отдать.

Футболка оказалась ему в облипку, но это было лучше, чем ничего. Так что он напялил менее позорные джинсы и придирчиво рассмотрел себя в зеркале. Вроде нормально. Мышцы, опять же, видно, плечи широкие. Лерке должно понравиться. Тот обожал его мускулатуру, с ума просто сходил. А теперь, когда Паша подсушился, она стала ещё выразительнее.

Подняв треники, чтобы убрать их в шкаф, он заметил на ковре круглый серебряный кулон с кроликом. Наверное, из кармана выпал.

В каком-то ступоре он поднял кулон с пола и снова посмотрел в красные глаза-рубины.

— Бля, спасибо, чтоль? — пробормотал он, чувствуя себя неимоверно глупо, разговаривая с украшением.

Но... совпадение и правда было невероятным. Поэтому Паша быстро переложил кулон в новые джинсы и решил, что теперь всегда будет носить его с собой.

— Ну что, погнали? — громко спросил он, выкатывая всю свою красу в коридор. Лерка уже стоял у порога в своих ботиночках и пальто. Как с картинки журнала просто!

— Погнали, — Лерка смерил его нечитаемым взглядом и отвернулся.

Что, неужели не понравилось?! Или ему просто пофигу теперь?

Паша накинул толстовку, мысленно ставя галочку, что верхнюю одежду тоже нужно обновить, и потопал следом за ним к гаражу. Ну хоть за тачку было не стыдно. Вполне себе нормальная тойота рав 4, хоть и старенькая, а выглядит прилично. И главное, по поселковым колдобинам домчит без проблем.

— Что, и тут этот саб стоит?! — воскликнул Лерка, забравшись на пассажирское сиденье и заметив динамики в дверных картах. — Матерь божья, да это не машина, а пыточная на колесах! Это что за хрень весь багажник занимает?

— Усилок. Этот помощнее старого, — с гордостью сказал Паша. — Я ж не могу ездить как сапожник без сапог. Нужно показывать клиентам, как это круто. Езжу по фестивалям на замер фронта, набираю базу.

— И что, много зарабатываешь? — скептически поинтересовался Валера.

Паша сразу прикусил язык. По меркам их города он пиздец хорошо зарабатывал. Но по меркам Канады он, наверное, нищеброд последний? Не хотелось бы в глазах Лерки выглядеть неудачником, который нихуя не зарабатывает. Чуть больше двух тысяч долларов в месяц — это же совсем дно. У них столько, наверное, только работники Макдональдса зарабатывают.

— Когда как, — уклончиво ответил он, выруливая на дорогу. — В зависимости от сезона. Сейчас из-за курса доллара всё подорожало...

Иногда он зарабатывал всего тридцатку за месяц. А бывало, что и двести поднимал. Всё зависело от сложности заказа и сезона. Это была нехилая прибавка к зарплате, но Паше на деньги было похуй. Тратить-то их не на кого было. Складывал на счёт да и всё, или матери пытался отдать, но там уже Фёдор бунтовал. Он тоже был из тех мужиков, которым важно самому обеспечивать семью. Мать говорила, что так он чувствует себя значимым и нужным, компенсирует какую-то там херню, так что деньги за лечение Фёдор не принимал и даже оскорблялся.

Паше тоже всегда нравилось Лерку обеспечивать. Особенно когда свои честно заработанные тратил на что-то, что Лерку радовало, он просто нереально кайфовал от этого, чувствовал себя таким добытчиком, значимым и нужным. Так что он с пониманием относился к заебам отчима и не навязывался с деньгами. Его самого тоже бесило, когда кто-то другой давал Лерке деньги.

Он до сих пор помнил, как выбесился, когда Артур его в столовке накормил. Паше стоило больших трудов не подкараулить этого пиздюка и не разнести ему ебучку. Он ведь не понимал, что ревнует, потому что запал на Лерку. Да и анализировать свои чувства толком не умел. Просто бесконечно злился и скрипел зубами, а потом брал заказы и покупал Лерке что-нибудь: то конфетки, то шаурму, то суши, то пиццу. Смотреть, как тот уплетает что-то, что он ему купил на свои заработанные, было для Паши особым видом удовольствия, он млел и одновременно чувствовал себя странным уебаном.

Так и катился он по жизни. Деньги были, а счастье упиздовало в Канаду и собиралось замуж. И в Канаде Пашины деньги — просто два раза пожрать и квартиру снять.

— Ясно. А чего ты универ не закончил? — переключился Валера.

— А ты откуда знаешь? — резко повернулся к нему Паша.

— Я... — Валера понял, что ляпнул, и покраснел, опустив голову. — Оля рассказывала. И что ты встал на ноги, и что поступил в Политех. И что тебя отчислили.

Вот коза! Обещала же рот закрытым держать!

— Ну, тупой слишком был для универа, — выдавил он ухмылку. — Не осилил. Не светит мне ничего лучше шиномонтажки, чё теперь поделать. Мне и так нормально. На жизнь хватает, да и ладно.

Лерка поджал свои губки, что означало крайнюю степень неодобрения, но смолчал, и Паша чуть умильно не заулыбался.

Он был уверен, что в голове у Лерки сейчас что-то вроде: «Ой, Паша-Пашенька... Полено ты лобнянское. С такой неприхотливостью мог бы в будке жить».

Они выехали на главную дорогу и помчали к городу. Лерка молча смотрел в окно, и Паша включил его любимое «Наше радио» погромче, чтобы сгладить неловкую тишину.

Они забрали чемодан с вещами из гостиницы, и Паша сам его понес, потому что всё ещё испытывал потребность заботиться о Лерке. Старые привычки возвращались с поразительной быстротой. Он радовался, как ребёнок, что ему позволяют даже такую малость, как перенос чемодана.

«Не, это уже клиника», — про себя подумал он, пристально наблюдая за тем, как Лерка расплачивается на ресепшене. Там сидел какой-то молодой улыбчивый шнырь, Лерка ему улыбался, а Паша чувствовал, что начинает закипать.

Не было этого ощущения, что они теперь чужие, что стали совсем другими, что не виделись шесть лет.

Наверное, в душе он всё ещё считал происходящее сном. До мозга всё никак не доходило, что Лерка и правда здесь, рядом, что это не прошлое, где он имел право на ревность и заботу. После травмы что-то там повредилось, наверное.

Потому что ещё утром он с матами гнал по лужам в пидорскую контору, где на него пытались повесить юное дарование с одной извилиной, ругался с начальником, бегал за едой в магаз через дорогу, ковырялся в проводке — и всё это было обыденно и понятно. Это была рутина, его скучная пресная жизнь, которая медленно убивала.

А теперь он сидит за рулем, а рядом с ним его ожившая мечта щебечет что-то о Канаде и новом сериале, над которым он работает. Долгое молчание и Лерка — это вещи несовместимые, Паша был уверен, что надолго его не хватит. Так и вышло.

Может, Иваныч подкрался сзади и ебнул его по затылку гаечным ключом, и он глючит перед смертью?

— Я работал над несколькими эпизодами сериала «Ассимиляция Кимов» в пятом сезоне! Он даже на Нетфликсе вышел, представляешь? По знакомству туда попал, у моего друга отец был режиссером... — продолжал рассказывать Лерка, сверкая глазами. — Поэтому я этого друга держу при себе. Пролез через него на канал СБС. А потом познакомился с другим парнем, и он протащил меня в команду...

Паша не знал ни сериалов, о которых он рассказывал, ни людей. Постепенно слова потеряли смысл. Он любовался оживленным красивым лицом, следил за движением розовых губ, тонул в блеске глаз и мягких, чистых интонациях. Так засмотрелся, что несколько раз чуть не въехал кому-то в бампер.

— И он говорит мне: напиши книгу! И я согласился. Теперь вот пишу, сроки горят, а я тут застрял... — закончил свой длинный рассказ Валера, когда они подъехали к дому.

«Какую книгу? Ты же про сериал рассказывал!» — с недоумением подумал Паша, но промолчал.

— А чё тебе мешает тут писать? — спросил он с искренним недоумением. — Разве, э-э-э... Чтобы писать книгу, надо в офис куда-то ехать?

— М-м, — Валера сдвинул брови и мило вытянул губы трубочкой. — Вообще-то... Нет. Просто обстановка не совсем подходящая, да и времени не будет.

— Думаешь, ты каждый день в суде торчать будешь, как в фильмах? — улыбнулся Паша, потому что Лерка всегда корчил такую гримаску, когда размышлял о чём-то, о чем раньше не задумывался. — Пара встреч с юристом, одно заседание за месяц, и всё. У нас очень любят затягивать такие дела. Так что спокойно можешь писать книгу. С продажей дома я помогу, так что никто тебе не помешает. Всё успеешь сдать в срок.

«Блять, о чем книга-то? Всё прослушал!» — про себя сокрушался он. Но переспрашивать было бы странно. Лерка бы подумал, что ему похуй, раз он всё пропустил мимо ушей, а ему было пиздец как интересно. Вот засада!

— Да? — Лерка соблазнительно закусил нижнюю губу, и Паша проехал поворот к дому. — Я просто... Я совсем не знаю, что делать. Как это всё будет происходить? В Канаде всё по-другому, да я и не судился ни с кем никогда, на самом деле.

— А у Завьяла не спрашивал? Он же юрист, — вспомнил Паша.

— Юра, он... Я не общался с ним очень давно, — смутился Лерка, и Паша напрягся.

— А чё так? — с подозрением спросил он.

— Он... Он прилетал ко мне, когда я ещё в Америке учился. И... — Лерка порозовел щеками. — Предложил встречаться. Я отказал, с тех пор мы больше не разговаривали.

Паша заскрежетал зубами. Завьял, сука! Знал же, какой пиздец происходит с ним, и всё равно поехал, блять! У Паши за спиной!

— Вот тебе и друг, — буркнул он, не сдержавшись.

— А что такого, — набычился Лерка. — Ты жил свою жизнь, я тоже. Даже если бы мы начали встречаться, ты к этому уже никакого отношения не имел бы.

Паше стало понятно, почему Завьял вдруг исчез из тусовки и перестал с ним общаться. Пидорасина такая, укатил аж в Америку, блять! Наверное, сильно Лерка его зацепил, раз он так поступил.

— Ну да, — процедил Паша.

Вот не зря он ревновал и изводил себя! Всё это не с потолка взялось! У него уже интуиция работает как у экстрасенса! Лерка как магнит для всяких мужиков, даже Завьяла сманил, хотя тот всегда был хорошим и честным другом. И что за магия в нем такая, что все голову от него теряют?

Лерка немного помолчал, пожевал губу и сказал совсем уж грустно:

— Я... Растерян. Вернуться сюда — это вообще жутко для меня, как будто никуда и не уезжал, не видел лучшей жизни. Знаешь, так легко погрузиться в эту серость, вечный страх, сомнения. На меня уже в аэропорту коситься начали, а у гостиницы какой-то мужик посмотрел и на асфальт сплюнул. А что на суде будет? А вдруг вообще... Боже, кошмар какой-то.

Паша снова на него посмотрел, но уже с точки зрения «нормального пацана», и понял, что Лерке действительно небезопасно тут находиться. По нему сразу видно, что ориентация его далека от общепринятой. Сережка в ухе, волосы красивее и длиннее, чем у любой девки, весь такой ухоженный, беленький, стильный, утонченный. Летящий, как и всегда. Поставь рядом обычного мужика, и контраст сразу режет глаз.

— Ничего не бойся. Я помогу, — попытался успокоить его Паша, про себя умирая от радости, что появилась возможность снова о нём позаботиться, снова показать, что на него можно положиться. Права была мать, они с Фёдором точно что-то там компенсировали этой вот хуетой, но Паше было посрать с высокой колокольни. Он хотел, он жаждал быть опорой для Лерки, быть ему нужным. Это давало ему смысл двигаться вперед. — Если будут притеснять, я им быстро объясню, кто тут не прав. И с судом разберемся, у меня знакомые есть.

Он и сам никогда ни с кем не судился, в законах нихуя не разбирался, но какая разница? Если это нужно Лерке, он всю ночь посвятит заучиванию прав наследования.

— Ты не обязан, — начал свою песню Лерка, хотя Паша видел, как тянутся вверх кончики губ и блестят глаза. Ему нравилось.

— Я тебе предлагаю бесплатную помощь, хуль ты выебываешься? — довольно хохотнул он, наконец свернув к нужной улице. Приличный такой получился крюк. — Или у вас в Канаде не принято помогать друг другу?

— Паш, ну что ты! — вдруг воскликнул он, всплеснув руками. — Ведешь себя, как будто мы такими добрыми друзьями расстались! Я не понимаю! Ты пытаешься загладить вину? Ты ни в чем не виноват! Хватит этого...

— Нет! — чересчур эмоционально отреагировал он, лихо свернув на подъездную дорожку к гаражу. Машина остановилась в паре сантиметров от закрытых ворот, пришлось сдавать назад, чтобы открыть их. — Я не пытаюсь ничего загладить! Блять, Лерка, ну ёпт, просто прими помощь, чё ты вечно ищешь какие-то там смыслы двойные?

О-о-о, Валера как раз верно искал скрытые смыслы Паши. У него нюх был на такие вещи. Поэтому тогда, шесть лет назад, он так и не нашел в себе силы поговорить с ним лицом к лицу. Лерка всё сразу бы понял. Пришлось действовать через Завьяла, будь он неладен.

Казалось неправильным вот так врать ему, обесценивать его слова, но... Что бы было, если бы Паша признался? Ничего хорошего. Только бесконечные мысли, что могло бы быть, сомнения, сожаления. Лерке всё это не нужно. У него отличная счастливая жизнь, сраный жених с именем саблезубого тигра из «Ледникового периода», мечты о домике в пригороде, книга.

Получается, Паша всё ещё лишний в этой схеме его счастья. Он снова должен заткнуться и делать вид, что пиздец натурал, что никогда его не любил, что...

«Что всё ещё люблю», — с ужасом осознал он.

Сколько ему потребовалось? Три часа? Три часа, чтобы понять, что всё ещё, блять, любит человека, которого не видел шесть лет?

«Это иллюзия, — возразил он сам себе. — Просто тогда, шесть лет назад, было очень больно. Это отголоски тех чувств. Сейчас я его совсем не знаю».

Валера сильно изменился, как и Паша. Они совсем другие люди. Нужно лишь отпустить ту застарелую боль, взглянуть на всё по-новому, и Паше станет легче. Он сможет его отпустить! Закрыть ебучий гештальт.

Само мироздание отправило Лерку сюда именно в этот момент, в тот день, когда он думал о самоубийстве пугающе часто. Паше нужно прожить это, чтобы вернуться к жизни.

— Я не ищу двойные смыслы, я тебя просто знаю, Пашенька, — хищно раздул ноздри Лерка. — Ты что, скотина лобнянская, думаешь, я по тебе убивался долго? Бедный Валерочка, так страдал? Я теперь буду вести себя, как ангелок? Пошел ты нахуй, Паша! Я тебя забыл сразу, как переехал! Там такие парни, ебнешься просто! И никто не строит из себя «я натурал, но тебя трахну, потому что ты как девочка». Да, тогда я думал, что это любовь! Но это потому, что ты был первым! Я был мелким и неопытным, но теперь я понимаю, что не было никакой любви, была просто первая наивная страсть и детские травмы. Так что не строй из себя собаку виноватую, нечего тебе искупать, нечего!

Пашу будто бетонной плитой придавило. Он хватал губами воздух, но не мог заставить сплющенные легкие его принять.

Вот значит как. Самое страшное, что тогда он именно так и думал, боялся этого. Что Лерка просто заигрался, что ему так нужна была забота, что он кинулся в объятия первого, кто о нём реально позаботился. Особенно после того, как Паша познакомился с его отбитым батей.

Лерка никогда не знал любви, ласки и реальной поддержки. Семейка у него была опизденительная. Мамаша нарожала пятерых и не знала, куда их девать, папаша женился, лишь бы не посадили, на детей ему вообще посрать было, он только самоутверждался за их счёт. Бабушка... Что ж, рассказ мамы Валеры показал, какой была бабушка. Тиранша и тоже ебанутая на всю голову. Вбила в Лерку, что он обязан добиться вершин несмотря ни на что, обострила все его заскоки, из-за чего он начинал истерить из-за сраных капелек на раковине, не мог толком есть, пахал как лошадь, лез из кожи вон, лишь бы уехать, лишь бы пробиться, зациклился на этом, как маньяк.

И тут Паша. Адекватный, по меркам Леркиного окружения, человек, который всегда встанет на его сторону, всегда приласкает, всегда успокоит. Неудивительно, что он перепутал любовь с желанием быть любимым.

Паша старался быть лучше ради него. Очень старался. Но он видел, насколько они разные, понимал, что такому, как он, не место рядом с Леркой. Однако услышать подтверждение своих страхов вот так резко, не подготовившись даже, очень больно.

Так больно, что глаза щиплет и хочется снова ужраться в сопли.

Конечно, он не достоин его. Со своим говором, матами, тупизной и похуизмом. Он действительно просто псина деревенская, так и сдохнет в своей сраной шиномонтажке, в растянутых трусах и дырявых носках. А Лерка... Лерочка заслуживает самого шикарного мужика. Чтобы в дорогом костюме, на камаро или бентли, элегантного, утонченного, с образованием и манерами. Такой не сказал бы: «Давай не выебывайся, Лерк». Такой подарил бы ему весь мир и сделал предложение в самом шикарном ресторане Канады.

А Пашка при всем желании никогда таким не станет. Никак. В брюках и пиджаке он чувствовал себя ебланоидом и чучелом, было неудобно и тесно, да и разговаривать без мата он не мог где-то на уровне инстинктов. Пытался в романтику там, в стихи, фильмы всякие смотрел, даже заучивал текст, но когда перед зеркалом повторял, чувствовал себя ещё большим дебилом. Всё у него было как-то коряво и фальшиво, неискренне. Он не мог изменить свою суть обычного деревенского парня.

— Паш, ты чего? Обиделся? — услышал он Леркин голос как будто через толстое ватное одеяло.

Обиделся? Нет, блять, не обиделся. Хули собаке обижаться, что хозяин завел нового любовника? Он же просто собака. Которая преданно ждет и виляет хвостом, даже если её ударили по морде.

— Да я просто хуею с тебя, — он словно со стороны слушал свой спокойный голос. — Вот умеешь ты всё к себе свести, Лерка. Я, блять, вежливым стараюсь быть, помочь тебе, а ты какую-то паранойю бабскую разводишь. Чё ты мозга мне ебешь? Не хочешь — пиздуй в гостишку. Я тебя не держу. Только не надо опять колупать старое и думать, что я всё тот же дурачок, лады? Я просто подумал, что тебе важно провести время в этом доме.

«Фу, блять! — сразу же подумал он. — Какое, нахуй, «лады»? Ещё и пиздишь, как дышишь! Разве ты такой человек?»

От самого себя стало так противно, что кишки узлом завязались, захотелось сплюнуть горькую слюну. Говорить такое Лерке было отвратительно, неприятно, словно он нагло пиздел перед распятием, стоя на коленях.

Он ненавидел врать. Как-то так повелось с детства, что вранье всегда приносило боль близким, и его буквально начинало тошнить от вранья любимым людям. А теперь вот он вынужден это делать, и от этого хотелось просто расхуярить всё вокруг.

Лерка поник, вызов в глазах исчез, они потускнели и стали ужасно непривычно пустыми. Он опустил обычно гордо расправленные плечи и помотал головой из стороны в сторону.

— Прости... — с тяжелой усталостью сказал он. — Я... Я просто перенервничал. Не ожидал тебя увидеть, вот и распсиховался, напридумывал себе всякого. Не обижайся. Я не хочу в гостишку, я хочу попрощаться с домом бабушки. Я очень благодарен, что ты разрешил, что проявил такую чуткость.

— Ну вот и порешали, — дрогнувшим голосом ответил Паша. — Иди в дом, я машину загоню в гараж. Чемодан твой принесу.

Лерка покорно кивнул и выскользнул на улицу. С небольшой оторопью Паша наблюдал, как он плавной походкой идет к калитке, и вдруг ощутил панику.

Он тут. Он будет жить с ним. Как ему выдержать это испытание? Как не сорваться?

— Пиздец, — прошипел он сам себе и вышел, чтобы открыть ворота гаража. — Пидец-пиздец-пиздец, — продожал бормотать, загоняя машину.

А потом достал телефон и нашел в телефоне контакт «Петушара опущенная».

— Алё, Иваныч, я заболел пиздец, недельку дома побуду, — прохрипел он в трубку. Голос охрип из-за переизбытка эмоций, но на простуду тоже походило.

— Ты совсем охуел?! — завопил начальник. — Тебя ж заменить некем, сам знаешь, какой, нахуй, заболел?!

— У меня температура под сорок, вот-вот копыта откину, мне до пизды, что там с твоим салоном будет! — рявкнул Паша. — Всё, бывай.

Иваныч продолжил что-то кричать, но Паша просто скинул вызов.

Охуеть, а если бы он реально заболел? Валить нужно с этой конторы пидорской.

Он достал Леркин чемодан с заднего сидения, и мысли сразу переключились на него. Похуй и на Иваныча, и вообще на всё. Главное, он проведет время с Леркой, только это теперь важно — побыть с ним рядом в последний раз.