Часть 2. Глава 2. Закрыть гештальт
Трек: Хрусталь- TRITIA
Лерка больше не гонял по дому в коротких шортиках. Теперь у него появилась настоящая пижама, шелковая такая, синяя, с курткой и штанами, как в фильмах.
А ещё он начал мазать лицо какими-то кремами, что смотрелось пиздец как забавно и мило.
— Это чем ты натираешься? — не удержался и спросил Паша, с дивана наблюдая, как Лерка тщательно мажет щеки, стоя перед круглым зеркалом на стене в зале. Он старательно делал вид, что скролит ленту новостей в телефоне, а сам исподтишка пялился. Павел Витальевич, двадцать шесть годиков, здравствуйте.
— Это сыворотка и ночной крем, — фыркнул Лерка. — Не хочу, чтобы в тридцать кожа пожухла и скукожилась. Проблемы какие-то? В лобнянских прериях сыворотки бывают только от бешенства?
— Нет, — поспешно ответил Паша. — Никаких проблем. Хоть огурцы на глаза прикладывай, мне похуй.
Лерка в пижаме и тапочках, с белой херней на лице и собранными в небрежный пучок длинными волосами вызывал у Паши спазмы в районе сердца. Так и хотелось сгрести его в охапку, усадить на себя и уткнуться носом в шею.
«Как же я скучал по тебе, — сказал бы он тихонько ему на ухо. — Каждую минуту скучал».
— Огурцы — это всё фигня бесполезная, — высокомерно ответил тот и обернулся. — А тебе спать не пора? У тебя же работа.
— А я в отпуске, — соврал Паша.
Лерка опасно прищурился.
— В отпуске? И никуда не поехал? Ты что, весь отпуск планируешь дома сидеть?
— У меня заказы на музло, — выкрутился Паша. — Да и неохота никуда. Просто хочу погонять в варкрафт и пересмотреть все сезоны «Во все тяжкие».
— Мда... — Валера отвернулся обратно к зеркалу. — Время идет, а Павел Витальевич остается прежним.
— А чё, — обиделся Паша. — Как будто у нас тут дохуя мест, куда можно поехать отдохнуть, чтобы с тебя не содрали втридорога за какую-нибудь убогую комнату со сломанным унитазом. Да и в одного вообще не весело...
— В одного? — Лерка опять обернулся, и подозрения в его взгляде стало больше. — А как же твоя Лена?
Паша понял, что прокололся.
— Она не смогла отпуск взять, — быстро придумал он. — Работы много.
— А кем она работает?
— Она... — Паша лихорадочно начал вспоминать женские профессии. В голову лезли только ноготочки да бровки, но это как-то слишком банально и не солидно. — А она это, в Газпроме работает.
«Какой Газпром? — удивился он. — Блять, надо было сказать, что в банке. Какой, нахуй, Газпром? Нефть качает что ли?»
— На бензоколонке, вот, — добавил он. — На газпромовской бензоколонке.
«Королева, блять, бензоколонки! Вот ебла-а-ан».
— О, понятно, — Лерка размазал остатки крема и закрыл баночку. — Ладно, а я спать. Всё ещё не пришел в себя после перелета.
— Спокойной ночи, — с сожалением проводил его взглядом Паша. Ему хотелось умолять Лерку поговорить с ним ещё хоть пять минут.
— Добрых снов.
Лерка ушел в комнату, так и не посмотрев на него, и Паше пришлось топать к себе. Сердце снова ныло, в голове творился сущий хаос.
«Вы, Павел Витальевич, гештальты собрались закрывать или скулить, как псина? — возник в голове голос Лерки. — Вместо того, чтобы пялиться на жопу и придумывать королеву бензоколонки, мог бы начать убеждать себя, что любовь давно прошла, помидоры завяли и грядку смыло цунами».
Но как-то не убеждалось.
Паша завалился на свою кровать и проворочался ещё пару часов, прежде чем смог уснуть.
***
Утром он предсказуемо проспал и проснулся в десять утра от аромата кофе и чего-то съедобного. Как зомби, учуявший кровь, он прошел на кухню и увидел Лерку в белой футболке и ярких зеленых штанах с узором из скелетов. Он накрывал на стол и что-то насвистывал себе под нос.
— Проснулся? — воскликнул Лерка весело. — А я нам завтрак приготовил. У тебя только яйца и ветчина с сыром были, поэтому я сделал сэндвичи Крок-мадам.
— Какой крок-мадам? — спросонья всё никак не мог сообразить Паша. Вид Лерки на его кухне здорово сбил его с толку. — Это ж бутеры с яйцом сверху.
— Бутеры с яйцом сверху и называются Крок-мадам, Паша, — закатил глаза Лерка. — Французский рецепт! Жаль только, сыр у тебя российский. Ужас какой он невкусный, я такого отвратного сыра давно не ел.
Паша начал осознавать реальность, в которой проснулся. Лерка же приехал вчера. Он теперь с ним живет. И они договорились, что Лерка будет готовить. Так что это не очередной его сон, в котором тот никуда не уезжал.
— Сыр как сыр, — пробубнил он, пряча счастливую улыбку. — Ты просто вечно до еды докапываешься.
— Потому что у меня развит вкус! — всплеснул руками Валера. — Я не буду молча есть колбасу из бумаги и говна и хвалить безвкусную резину, которую сыром назвать мог лишь какой-то алкаш в истинном запое, которому рецепторы спиртом сожгло!
— В истинном запое? — Паша уже не мог сдержать улыбку. — А кто определяет, что он истинный? Комиссия по запоям?
— Это медицинский термин, дубина, — продолжал свою пламенную речь Лерка. — Не придирайся к словам! Главное, что сыр у тебя — не сыр, а резина. Из него галоши надо делать, а они его продают!
— А я бы купил сырные галоши, — заявил Паша, усевшись за стол. — Прикинь, идешь ты такой в этих галошах по асфальту в плюс сорок, а они плавятся...
— Из этого сыра плавиться не будут! Не знаю, что они туда добавляют, но он даже в духовке не растекся! Я бы производителю письмо написал с пожеланиями сдохнуть, наевшись этого сыра. А ты чего в трусах одних? Иди оденься! Боже, Паша, в этих труселях как будто чьего-то деда хоронили!
Паша опустил взгляд и чуть не застонал. Он вылетел на кухню в семейниках, которые мать ему покупала года четыре назад: растянутые, застиранные труханы будто бы кричали, что у него нет личной жизни.
Он быстренько ретировался в ванную, где умылся и привел себя в порядок, оделся и вернулся на кухню.
— Другое дело! — одобрил его вид Лерка. — Садись за стол, надо есть, пока горячее. Вот только сыр этот блядский не плавится...
Паша сидел и улыбался, как дурачок, глядя на его мимику, экспрессивные жесты, слушая его голос. Это всё было знакомо до боли, до жжения в глазах, до трясущихся пальцев. Лерка и его обсирания еды — это классика.
Никто не мог с таким серьезным лицом и страстью уверять, что производители сыра в заговоре с правительством.
— Ешь, остынет же. Оно и так на вкус не очень, а холодное так вообще лучше выбросить из окна. Даже птички жрать не станут, стороной облетят, — наконец закончил он и как ни в чем не бывало пошлепал к кофеварке. — Тебе как обычно? Ложка сахара и молока столько, чтобы кофе стало как моча дохлого врача?
— Ага, — просипел Паша, потому что горло сдавило от чувств. — Люблю мочи с утра похлебать. Бодрит.
— И зачем тогда кофеварку нормальную покупал, раз всё равно, что пить, — пробурчал он. — Купи машинку по перегонке мочи, уринотерапевт.
Паша с благодарностью принял кружку кофе из его рук и взялся за крок-бутер. Непонятно почему, но он оказался нереально вкусным, Паша замычал от удовольствия. Лерка даже из картона и опилок мог сварганить что-то вкусное.
— Ой, не ври мне, Павел, невкусный он! — Лерка демонстративно откусил свой бутер и поморщился. — Ебучий сыр.
Паша ощутил мощную волну нежности. Да, Лерка стал спокойнее, сдержаннее, но он всё ещё был тем самым родным ебобо со скачками настроения и любовью исполнять.
— А мне вкусно, не хочешь свой — отдай мне, — Паша потянулся к его бутеру, но Валера ловко отклонился назад.
— Руки! — возмутился он. — Надо же что-то поесть, а у тебя даже круп никаких нет. В шкафчике одна просрочка, в морозилке — пельмени и вареники, в холодильнике мышь повесилась! Ты чем питаешься вообще?
— Да всякой хуйней, — пожал плечами Паша. — Обычно заказываю что-то или покупаю заморозку. Щас удобно вообще: заказываешь на неделю правильное питание, тебе в контейнерах привозят готовое, только разморозить.
— Заморозка, — скривился Лерка. — Паша-Паша, вот ничего не изменилось. Жрешь что попало, одежду не покупаешь, везде шурушки и провода валяются. Эта Ленка твоя вообще за тобой не следит?
— А чë ей следить? — напрягся Паша. — Я ж не маленький. Сам справляюсь.
— Не маленький. Ты просто похуист. За тобой, как за дитем, смотреть надо, чтобы чадо в грязных штанах не вышло на улицу и чтобы язву не заработало, — заявил он.
Паша вдруг подумал, что Лерка как бывшая жена, которая осуждает новую.
— Лерка, блять, не делай из меня бытового инвалида, — возмутился он, хотя понимал, что Лерочка прав. Пашке нужен заботливый хозяин, твердая рука и авторитет. — Живу как живу, чё ты доебался с нихуя.
— Да так, просто интересно стало, — прищурился Лерка. — Смотрю, что у тебя тут холостяцкая берлога, вот и подумал, что женщина твоя... как будто бы не существует.
— Мы ж не живем вместе, — спокойно ответил Паша, отхлебнув кофе. — Чё бы ей порядки тут наводить. Мы у неё встречаемся.
— Ну да, — явно не поверил Лерка. Блять, он стал ещё умнее и проницательнее. — Ладно, давай по делу. Знаешь хороших риэлторов?
Паша с облегчением выдохнул. Допрос пока окончен, но надо бы купить какую-нибудь женскую поеботу и поставить в комнате, например. Чтобы снять подозрения.
— Хороших риэлторов у нас в городе не существует. Эти суки бесполезные нихуя не умеют, кроме как распечатать кривой договор из интернета и взять с тебя триста тысяч. Это тебе не Канада. Пошли они нахуй, сами продадим, — ответил он, доедая бутерброд.
— Как так? — не поверил Лерка. — Ни одного нормального риэлтора?
— Ну может, где-то и есть, — пожал плечами Паша. — Только искать такого будем дольше, чем продавать. Давай дожевывай, фотки сделаем и на сайт выложим. Посмотрим, сколько такие дома стоят. И юриста по наследству тебе найти надо приличного. Делов выше крыши. Знаю я одну контору, кстати, мой знакомый их нанимал при разводе, надо номерок спросить...
— Ладно, — согласился Лерка.
Паша старался на него не смотреть, потому что вот такой домашний, с небрежно собранными в хвост волосами и кружкой кофе в тонких лапках, Лерка притягивал со страшной силой. Закрытию гештальта он помогать никак не собирался.
Они сделали фотографии, промониторили цены и уже к обеду выкатили объявления о продаже, а потом Паша отвез Лерку в юридическую контору, которую порекомендовал Пашкин знакомый.
Со всеми делами управились только к вечеру, даже успели заказать баннер «продам» на дом, обменяли валюту на рубли, пожрали в ресторане и закупились продуктами в супермаркете.
Паша счастливо улыбался и всё никак не мог налюбоваться Леркой. Байда с гештальтами забылась мгновенно, потому что всё было как раньше. Лерка выебывался, Паша возил его, куда ему нужно, и вместе они составляли единое целое, родное и привычное, то, о чем Паша вспоминал каждый день и тосковал.
Почему-то ни с кем больше у него не получилось построить такое. Он долго размышлял о своих потребностях, вспоминал все свои отношения, анализировал, искал причину, но все логические доводы разбивались о стену по имени Лерка.
Он стал для Паши целой вселенной, в которой хотелось жить, стремиться к чему-то, радовать его, баловать, защищать от всего остального мира. Нигде и ни с кем он не чувствовал такого. Может, он, как и его отец, просто однолюб? А может, это Лерка колдун какой. Взял и приворожил его к себе намертво.
К вечеру он чувствовал себя приятно вымотанным и до одури счастливым. Хотелось скакать вокруг Лерки и ластиться к нему, как будто он и правда псина, встречающая хозяина после долгой разлуки.
«Бля, я ж Хатико, получается! — с удивлением понял Паша, наблюдая из-за стола, как Лерка готовит ужин. — Снял его дом и жил в нем, ожидая его возвращения. Так бы и помер тут, если бы он не вернулся».
А Лерка между тем болтал беззаботно, рассказывал про свои приключения в Голливуде, помешивая соус в кастрюльке.
— На, доверю тебе помидорки почистить, — заявил он между делом. — Полей их кипятком и кожуру с ними. Крест на крест разрежь только, чтобы удобнее было.
Паша с улыбкой взялся за помидоры. Лерка иногда доверял ему что-то элементарное, вроде почистить овощи, банку открыть, сыр потереть. Что-то сложнее Паша обязательно бы испортил своими большими ручищами.
— А чë жрем-то? — спросил он, осознав, что до сих пор не знает этой несомненно важной информации.
— Пасту болоньезе, — Лерка насыпал в ковшик на плите каких-то приправ.
— Макарошки с фаршем, получается? — улыбнулся Паша, зная, что Лерку сразу бомбанет.
— Сам ты макарошка с фаршем вместо мозга! — возмутился тот незамедлительно. — А у нас фетучини! С соусом болоньезе по моему секретному рецепту! У тебя жопа отвалится, так вкусно будет!
— А фетучини — это разве не макарошки?
— Фетучини — это фетучини, деревня!
— Разновидность макарошек.
— Паша, я тебе сейчас лопаткой переебу!
Паша не выдержал и громко засмеялся. Лерка оставался в своем репертуаре, и ему хотелось плакать из-за того, что он потерял его, но потом, когда эйфория от его возвращения пройдет.
— Смешно ему, — Леркины губы дрожали от сдерживаемой улыбки. — Садист лобнянский, ничуть не изменился.
— Ты тоже не изменился. Почти, — Паша быстро расправлялся с помидорами, жадно наблюдая за его фигуркой в фартуке. Задница его стала ещё охуеннее, как будто он спортом занимался, что Паша бездумно озвучил. — Подкачался разве что. Ты каким спортом заниматься начал?
— Как ты понял? — удивился Лерка, обернувшись через плечо.
— Так... кх... Заметно, — смутился Паша и покраснел. Блять, его спалили! Но не смотреть на эту попку было выше его сил. Леркина пятая точка не давала ему покоя с первого дня знакомства.
При всей его худобе и костлявости, ягодицы у него были круглые, сочные, неприлично выпирающие. Обычно у всех парней жопы плоские, как лопата, поджарые, а у Лерки попка как у муравья торчала. Наградила его природа, что тут сказать. С женской её было не сравнить, конечно, но на Лерке она смотрелась убийственно. Как и всё в нем.
Наметанным взглядом Паша видел, что Лерка подкачался, и представлял, какие упругие и крепкие у него теперь ягодицы. Он всё ещё помнил, как хорошо было в нём, как он стонал и извивался, как насаживался на член, раскинув в стороны стройные ножки. Помнил, как мял эти ягодицы, целовал их, кусал, растягивал в стороны, облизывал розовую...
«Бля-я-я-я, завязывай с такими мыслями!» — посоветовал он сам себе, чувствуя определенное шевеление в трусах. Полумертвое либидо в Леркином присутствии вспомнило, что оно вообще-то ещё живое и готово хоть домкратом работать.
Леркино тело было для него каким-то триггером.
Он всё ещё помнил, как увидел его в первый раз, будто это пару дней назад случилось. Валерик тогда выбежал из комнаты в одних красных труселях, размахивая мухобойкой, как казак шашкой, весь такой беленький, тоненький, и Паша завис на пару мгновений.
Уставился на впалый живот, на маленькие розовые соски, на косточки бедренные, на красные трусы с надписью «соси», и пропустил удар этой самой мухобойкой. Он знал его меньше суток, а уже попался, как девственник неопытный.
Потом уже, когда встал на ноги, искал похожих на него парней, но всё было не то. Встречались пацаны куда красивее, изящнее, без изъянов, но никто не вызывал такого трепета где-то под диафрагмой, когда смотреть стыдно и хочется отвести глаза, чтобы не спалить свой интерес, как будто ему всё ещё двенадцать, и он впервые заговорил с понравившейся девочкой из старшего класса.
— Я начал заниматься йогой. Очень умиротворяющее занятие, — поспешно отвернулся Лерка к своей кастрюльке. — В школе танцами занимался, да и в целом выносливость развивал на актерском мастерстве.
— И чё, прям танцевал? — заинтересовался Паша. — А показать чё-нибудь можешь?
— Ага, шоу кардебалет устрою! — буркнул Лерка, яростно мешая лопаткой в кастрюле. — Разбежался...
Раньше Паша бы подошел к нему сзади, обнял за талию, прижался к заднице и прошептал бы что-то горячее на ушко. Попросил бы устроить стриптиз.
— А жениху своему танцуешь? — вместо этого спросил он с горечью на языке.
— Никому я не танцую, отстань! Что за пошлость вообще? — немного успокоил его Лерка.
Хуй этому Диего, а не стриптиз. Лерка вообще был довольно консервативным. Только Паша мог вытащить из него внутренний разврат.
Как же он вечно стремался говорить какие-то пошлости, но его так заводило следовать приказам...
— Почему пошлость? Я б посмотрел, как ты танцуешь, чё такого? — зачем-то начал настаивать он. — Или ты каким танцам учился? Тверку какому-нибудь?
— С ума сошел? Я учился контемпу! Всё, закрыли тему, танцевать я не собираюсь, — Лерка забрал помидоры и начал их зверски расчленять.
— Ладно, чё ты распсиховался, я ж просто так, — пожал плечами Паша.
— Ну-ну, — вдруг раздраженно фыркнул Лерка. — А на жопу на мою ты пялишься уже полчаса тоже просто так?
— Я не пялюсь, — снова покраснел Паша, опустив взгляд на столешницу. — Просто оценил, как спортсмен.
— Тебя никто не просил, оценщик. Я не девственник неопытный, теперь я всё прекрасно понимаю. Не пялься на меня, лучше бабе своей позвони, а то за весь день ни строчки ей не написал даже, — Леркин голос наполнился ядом.
— Так это... — Паша почесал в затылке, стараясь выдумать что-то правдоподобное. — Им нельзя на работе телефонами пользоваться. Опасная работа, бензин там, газ.
— Да что ты? И чем конкретно она занимается? Газ перевозит? Или бензин наливает через воронку?
— Да она приемщица... Кассир. Приемщица-кассир, — выдал Паша полную белиберду. Он понятия не имел, как там на колонках что устроено. Но и Лерка тоже не знал, так что прокатило.
Они поужинали, и Паша действительно мычал от удовольствия — настолько это было вкусно, особенно по сравнению с заморозкой ПП.
— Я так опять разжирею, — довольно улыбнулся Паша, откинувшись на спинку стула. — Буду как в двадцать, когда на плечи только пятьдесят шестой размер налазил.
— Да, ты был той ещё зверюгой. Но сейчас тебе лучше, а то был похож на Шварценеггера в юности, — окинул его внимательным взглядом Лерка. — Так что завтра будем есть капусту тушеную и курицу.
Паша вспомнил, с каким наслаждением Валера облизывал его мускулы и вздрогнул. Он подсушился и следил, чтобы жировая прослойка не увеличивалась, как в юности, потому что тогда реально был сплошной кошмар. Он терял половину подвижности из-за своих габаритов, тренер по лыжам неоднократно ему говорил, что нужна сушка, но он слишком любил жрать Леркины разносолы, поэтому забивал хуй на тренера, а тот грозился приехать к нему домой и лично побеседовать с Леркой.
Бля, даже тренер знал про Лерку. Пиздец, конечно, Паша тупым был. Он рассказывал о своем сожителе буквально всем, кто готов был слушать: пацанам в гараже, однокурсникам, преподам, даже тренеру и тому успел распиздеть, какой у него Лерка ебобошка. И ни одна падла, кроме Завьяла, не сказала ему, что он влюбился.
Получается, то, как он выглядит сейчас, Лерке нравится больше? Он всё ещё был здоровым, но уже не чрезмерно, как раньше. Просто мускулистым. Наверное, сейчас Лерка вообще бы с ума сошел... Тот, старый Лерка.
Паша по цепочке вспомнил, что ему нужно купить одежды.
— Слушай, — решился спросить он, моя за ними посуду. — Я в отпуске обычно прошвыриваюсь по магазинам и гардероб обновляю. Не поможешь мне? У тебя всегда как-то... Лучше получалось. Я нихуя не понимаю.
Это было слишком очевидно, но Лерка просиял и согласился, так что Паша решил забить хуй на свою очевидность.
Да, ему важно выглядеть хорошо перед ним. Да, он хочет провести с ним время и светануть телом. Да, мнение Лерки в выборе одежды всё ещё самое важное для него.
Тысячу раз да. Похуй. Он гештальты, блять, закрывает!
***
Он опять проворочался полночи, то таращась в темный дверной проём, то порываясь встать и пойти проверить, как там Лерка.
Естественно, он снова встал поздно, снова от запаха домашней еды.
Лёжа на старой односпальной кровати, на которой раньше спал сам Лерка, Паша по-утреннему вяло размышлял о какой-то ерунде. О том, что Леркина еда всегда пахнет особенно, что никто из его баб и пацанов не мог ему угодить в этом плане. О том, что хочется улыбаться просто так, потому что он проснулся и Лерка рядом, на кухне, крутится у плиты и тихонько напевает себе под нос какую-нибудь срань на английском, про волков-оборотней, католиков-сатанистов или о мертвецах. О том, что Паша в кои-то веки не испытывает желания вздернуться нахуй, едва открыв глаза.
— Паша, — закричали с кухни. — Я слышу, что ты перестал храпеть, иди завтракать, пока не остыло!
Широкая лыба тут же растянула щёки.
Он вынырнул из-под одеяла и хотел было пойти на кухню прямо в трусах, но потом увидел, что они растянутые как пиздец, одно яйцо вываливается. «Пляши рванина — гуляй яйцо» просто. Устыдился и добавил к списку покупок ещё и трусы. Натянул треники и пошлепал в ванную брить отросшую со вчерашнего утра щетину.
Обычно он столько брился за месяц. Похуй было, пока щетина не отрастала настолько, что начинала походить на бороду. Бороду он тоже отращивал, ему не понравилось. Еда застревает, волосы напитываются запахом мастерской и вечно воняют машинным маслом, как будто он работу на дом берет.
Он тщательно побрился, помылся и только тогда решился предстать пред Леркины очи ясно-голубые.
— А футболку надевать не пробовал? У нас тут не нудисткий пляж, — Лерка кинул на него лишь один косой взгляд и сразу уткнулся в свою тарелку с омлетом.
— И тебе доброе утро, Лерусик, — Паша улыбнулся с щемящей сердце нежностью, увидев на столе свою тарелку с омлетом и кружку с разбавленным молоком кофе.
Блять! Глаза снова защипало. Да что за хуйня на этой кухне, вытяжка забилась, может?!
— Не очень и доброе, мне юрист позвонил, нужно заехать к ним и привезти все документы на дом. А документы я оставил у Ольки, а Олька сейчас где-то на даче в Тьмутаракани, и надо ехать за ней сначала, — проворчал он, тыкая вилкой в пышное месиво с кусочками брокколи и помидоров на тарелке.
— И чё? — не понял трагизма ситуации Паша, накинувшись на свою порцию омлета. — Ну прокатимся немножко, делов-то.
— Прокатимся? С тобой? — Лерка ожег его пронзительным взглядом.
Блять, ну почему у него глаза такие выразительные и красивые? Как на них гештальт закрывать? Выколупать их чайной ложечкой и в банке заспиртовать, чтобы всегда на него смотрели? Это уже не гештальт, а повод проверить головушку.
— Нет, Ефремова позовем, он, говорят, охуенный водитель. Только дождемся, пока из тюряги выйдет, — фыркнул Паша, прожевав омлет, потому что Лерка терпеть не мог, когда он говорил с набитым ртом. — Ну ясен пень, что со мной. Ты чё думал, я отморожусь и дома останусь в диван пердеть?
— Ты не обязан, — сказал он ровным тоном, но в глазах сразу вспыхнули искорки.
— А чё мне ещё делать? Я ж в отпуске, — Паша постарался сказать это как можно небрежнее, хотя сердце уже пыталось проломить ребра.
— Ладно, спасибо, — голубые глазки заблестели ещё ярче, взгляд стал тяжелее, откровеннее, спустился вдруг на шею.
У Паши все волосы на теле дыбом встали из-за этого взгляда.
Он помнил его. Лерка так смотрел перед тем, как запрыгнуть на него и начать облизывать всё, что ему приглянулось в моменте. Особенно ему нравилось покусывать татушку на шее, на которую он сейчас и пялил беззастенчиво.
— Я её добивал несколько раз. Как тебе? — спросил он севшим голосом.
Первый раз он ходил в салон, чтобы дополнить её, ещё в те времена, когда собирался выучиться и упиздохать в Америку делать Лерке предложение руки, сердца и члена. Второй раз ходил после новостей о его свадьбе, чтобы снова дополнить, потому что первая корректировка посвящалась Лерке.
— Там перечеркнутая бесконечность появилась, — тихо сказал тот, продолжая пристально смотреть на татушку. — Что это значит?
— Нихуя это не значит, — Паша заметил, как он немного дернул головой после его слов. — Не бывает бесконечности. Всё рано или поздно заканчивается. И хорошее, и плохое.
«Только почему-то мысли о тебе заканчиваться не хотят, блять», — про себя добавил он.
Господи, ну он прям ванильной пиздой стал! Скоро и стихи писать начнет, наверное. Что-то вроде: «Твои глаза как небо голубое, такое голубое, как и я. Люблю тебя, пиздец внатуре, давай короче выйдешь за меня?»
Отцовское литературное наследие проснулось! Пиздец, что Лерка с ним творит. Просто выворачивает наизнанку, меняет местами органы, как ему вздумается, ранит острым ножом снова и снова, а потом исцеляет одним лишь взглядом.
— Глубоко! — воскликнул Лерка со скрытой злобой. — Павел, вы прокачали свой философский скилл!
И вот оно. Знакомые слова, но сказанные с другой интонацией, и сердце Паши уже напополам, кровища брызжет во все стороны. Как у него это получается? Ещё десять минут назад Паша был на седьмом небе от счастья, а теперь уже ебнулся в темную бездну.
«Ну не мучай ты меня, блять! — хотелось закричать ему. — Либо отпусти, либо...!»
А что «либо»? Будь со мной? Ага, разбежался, подпрыгнул. Нахуй он Лерке не сдался, деревенское чмо. Вот так бросил свой Ванкувер и переехал в глухомань, где помойку не вывозят неделями, дороги убиты в говно, а народ готов убить только за яркий цвет волос. Радугу запретили, изо всех щелей повылазили долбоебы, которых раньше в дурку закрывали, а теперь они стали лидерами мнений и коучами. Счастье, пиздец!
«Ты мог бы переехать за мной. Какая разница, где жить, если без меня один хуй жить не хочется?» — коварно спросил Леркин голос в голове.
«Гештальт! — заревел Паша в ответ. — Мне просто пора закрыть гештальт! Это всё хуйня, это всё не по-настоящему! Мозг просто выебывается! После перелома чёт повредилось!»
— Прости, — сказал вдруг Лерка, и Паша понял, что молча пялился на его лицо. — Я... Я согласен. Ничего не длится до бесконечности. Хорошая татушка, я просто немного...
— Психанул, — подсказал ему Паша.
— Угу. Навалилось столько... — он снова вернулся к колупанию своего омлета, а Паша снова взлетел выше линии горизонта. Просто потому, что Лерка сказал «прости».
— Да ладно, — сразу вскинулся он, чуть не схватив его за руку. — Я ж знаю, как тебя обычно шарашит из-за стресса. Щас скатаемся за Олькой, потом к юристу, разберемся со всем. Всё будет заебись.
Паша ощутил себя не просто тряпкой, а ветошью, которая обычно лежит где-нибудь в гараже годами, одеревеневшая от грязи и химии, но её всё равно никто не выбрасывает и не стирает, а продолжает вытирать грязные руки.
Нет у него никакой гордости. Всю гордость Лерка уничтожил ещё шесть лет назад: голосом своим мягким и выразительным, подвижным красивым личиком, стихами, исполнениями и задорным смехом, шортиками лососевыми, ногами красивыми, драматичностью и истериками, нежностью и страстью, сарказмом и стервозностью.
— А потом в торговый центр, — хищно раздул ноздри Лерка. — Приодену тебя по-человечески.
Паша кивнул и вернулся к омлету, снова ощущая душевный подъем. Лерка катал его на американских горках со скоростью бухого дальнобойщика, и он не знал, сколько ещё сможет выдержать такой езды.
До Ольги пришлось добираться полтора часа. За это время Паша имел счастье послушать новомодные Леркины песни, где все орут, грохочет и нихуя непонятно, потом послушать его завывания о поезде, который должен был везти его куда-то. Но довольное Леркино лицо всё искупало. Он выкручивал громкость на всю и орал, размахивая руками, с самым счастливым видом.
— Всё-таки есть что-то в этом саббуфере, — заявил он, когда они подъехали к двухэтажному коттеджу в лесу. — Главное — музыку хорошую включать.
— Вот это новости! — Олька выпорхнула на крыльцо с широченной лыбой на лице. — Вдвоем приехали! Надо же, как неожиданно!
По её хитрющей моське Паша сразу всё понял. Она специально Лерке ничего не сказала, в надежде... Что? Что они снова сойдутся? Дурость какая. По её мнению, Лерка может бросить своего бразильского жениха ради Паши?
— Как ты изменилась! — воскликнул Лерка. — Похудела, похорошела!
— Ты тоже! Конфетка просто!
Они сердечно обнялись, и Паша ощутил укол ревности. Значит, Ольку можно обнять при встрече, а его — нет?
«Так это не Олька сказала, что не хочет иметь с ним никаких дел».
Пока они тискались и обменивались комплиментами, Паша угрюмо стоял в стороне, сунув руки в карманы, и сверлил Ольку злым взглядом. Змея! Могла бы сказать, что Лерка прилетает! Он бы тогда...
Подготовился бы хоть.
— Паш, ты злишься?
Валерка попросил посетить туалет в коттедже, и Оля подошла к нему, состроив грустные глазки. Волосы у неё теперь были рыжие, длинные, что вкупе с остроносым лицом наводило на мысли о ведьмовстве.
— Нахуя ты так сделала? — спросил он угрюмо.
— Я не подумала, Паш, — Ольке не хватило актерского таланта изобразить раскаяние. Получилось что-то среднее между сдерживаемым пердежом и инсультом.
Он скептически на неё посмотрел, и она сдалась без боя.
— Ладно! — воскликнула она. — Мне, блять, надоело смотреть, как ты медленно, но верно едешь в сторону деревни Большая Депрессия. И я ни на секунду не поверила, что ты его разлюбил или забыл, или что ты там напридумывал! Паш, ты живешь в доме его бабушки, а когда я его упоминаю, у тебя лицо становится такое, будто ты сейчас из окна выпрыгнешь! Ты ни с кем не можешь построить отношения, постоянно в какой-то невъебенной грусти и тоске! Разберитесь уже с ним, поговорите на чистоту! Он же тоже... — она осеклась, но Паша успел зацепиться.
— Что «он тоже»? — подался он вперед, нависая над Олькой.
— Ничего! — рявкнула она. — Сами разбирайтесь, я зареклась лезть в чужие отношения давным-давно! Всё, держи ключи, ты у меня бывал, дорогу найдешь! Ключи соседке отдай из тридцать второй, — она пихнула ключи ему в руку, развернулась и потопала на крыльцо.
— Оля! — с угрозой крикнул Паша, но она не оглянулась и громко захлопнула за собой дверь, бормоча себе под нос: «Как же заебали, два долбоеба, Биба и Боба! У меня своя жизнь есть вообще-то, хоть бы кто поинтересовался!»
Что она хотела сказать? Что Лерка «тоже?»
Тоже тоскует по нему до сих пор?
Паша прирос ногами к земле, сверля взглядом входную дверь. Казалось, что как только Лерка выйдет, он сразу поймет, что Оля имела в виду. Раз уж она это обронила, значит точно что-то было! Оля вообще была не из тех, кто треплет языком просто так и надумывает лишнего. Наоборот, она была как надежный сейф, в который можно спрятать свои секреты. И раз она вот так оговорилась, значит, что-то точно было, что-то серьезное! Раз даже её нервы не выдержали.
Она всё знала, но не показывала? Знала, что Паша наврал Лерке, знала, что он мучается, что любит, но ни разу ничего ему не сказала? Может, она прекрасно понимала, почему Паша это делает, ради чего, поэтому и не лезла?
Лерка выскочил на крыльцо спустя минут пятнадцать, весь красный, злой, как маленький антихрист. Он громко хлопнул дверью, дернулся вперед и запнулся на ровном месте.
Лерка и его грация картошки — классика.
— Чё случилось? — спросил Паша, привычно подхватив его.
— Ничего! — нервно дернулся тот, стряхивая с себя его руки, как какую-то мерзость. — Поехали.
Наверное, Оля и ему что-то высказала. Только вот понять, что именно, было невозможно. Может, она рассказала ему, что Пашка без него загибался? Пристыдила?
Да нет. Никогда бы она так не поступила. Паша был уверен в ней на сто процентов. Именно она поддерживала его в первый год их с Леркой расставания. Они столкнулись случайно, когда Паша подавал документы в Политех. Оля пришла с младшим братом, он тоже поступал в этот универ. Они разговорились, как будто были добрыми друзьями, хотя на самом деле виделись всего один раз, да парочку созванивались. И как-то слово за слово, она рассказала, что помогает Лерке со сдачей дома в аренду за половину суммы, приглядывает за всем.
Паша тогда был полон надежд вернуться к Лерке гордым образованным лебедем с дипломом, поэтому обрадовался такой ниточке связи с ним. Они начали переписываться иногда о том о сём, он помогал её младшенькому, следил, чтобы в универе его не задирали, потом помогал ей с переездом и так, по мелочи. Отношения у них установились дружеские, но не близкие, Паша не мог в то время пустить кого-то в сердце. Она часто упоминала Лерку, и Паша жадно ловил эти крохи информации, радуясь как ребенок каждый раз, когда видел его имя в сообщении.
А потом случилась Леркина несостоявшаяся свадьба, и Паша на полгода пропал из жизни. Лишь потом, очнувшись, он написал ей, спросил, когда закончится договор аренды нынешних жильцов и попросил позволить ему снять этот дом.
Оля сразу что-то заподозрила, но он упорно не сознавался. Говорил, что ему просто нужен гараж и березки под окном, и что цена у дома просто сказочная. На самом-то деле ради этого дома он вламывал в двух шиномонтажках и ещё таксовал. Фёдор отдал ему свою старую тойоту, вот на ней Паша и катался.
Он хотел туда переехать, очень хотел. А когда он чего-то сильно хотел, то работал, не покладая рук. Довольно быстро нашел работу автоэлектриком, поднабрался опыта. Его любовь к этому ремеслу и хорошая память скоро позволили ему заломить ценник на свои услуги, и дом Леркиной бабушки стал домом для него.
Именно это дало ему толчок. Пока он усиленно развивался и учился на автоэлектрика, то не думал о том, как ему хуево каждую секунду существования в одиночестве. Об отчислении он не жалел, зачем ему этот универ, если цели больше нет? Поэтому он как одержимый изучал всё, что было возможно, работал, работал и работал, а когда не работал — занимался спортом по специальной программе для его случая. Это его и спасло, вывело из того состояния постоянной апатии и бессмысленности жизни. Потому что он любил ковыряться в начинке тачек, любил узнавать что-то новое.
Оля деликатно расспрашивала его, что случилось, но он лишь отшучивался. И когда она в очередной раз начала рассказывать о том, что Лерка умудрился продлить визу, резко ответил ей, что ему не интересно, что с ним происходит.
Интересно, а что она рассказывала Лерке о нем?
— Поехали, ключи у меня, — сказал он и первым зашагал к машине. Он знал, что пока Лерка в таком состоянии — лучше его не трогать. Скоро он сам раскупорится и начнет поливать ядом всё вокруг, незачем усугублять.
— Угу, — буркнул тот.
Его движения были дергаными, он психовал, и Паша умилился. Он так очаровательно пытался сдерживать себя, казаться взрослым и выдержанным, а на самом-то деле...
Темперамент у Лерки был огненным, он проживал все чувства во всей их полноте. Если он злился — то со швыряниями предметов и криками, если боялся — то до ужаса и трясучки, если грустил — то буквально умирал на глазах от этой грусти. А если любил... Любил он так, что никаких слов не нужно было.
Паша иногда даже завидовал его широкому эмоциональному спектру. Сам он особо не чувствовал ярких эмоций по жизни, разве что злость на долбоебов на дорогах. Его жизнь была самой обычной, скучной и спокойной. Эмоции приносила только быстрая езда, музыка и бесконечная серая лента дороги впереди. Но когда встретил Лерку, эта самая жизнь вдруг заиграла новыми красками, да такими, что он подсел на них, как на самую сильную дурь. Пока Лерка жил и испытывал эмоции, Паша тоже жил. Им. Дышал им, вдохновлялся им, стремился к чему-то ради него.
«Мы подбираемся к корню проблемы!» — лекторским тоном сообщил голос Лерки в голове.
Но реальный Лерка не дал мысли развиться.
— Паш, давай перенесем наш поход по магазинам, — сказал он высоким голосом, когда они отъехали от коттеджа. — Я что-то плохо себя чувствую.
— А чё такое? — заволновался Паша. — Болит чё?
— Да. Живот крутит. Я омлет делал с яйцами, которые у тебя в холодильнике стояли. Они там давно?
Паша напряг память, но не смог вспомнить, когда и нахуя покупал эти яйца.
— М-м-м, — промычал он. — Давненько? Блять, щас в аптеку зарулим. Хочешь, я документы сам отвезу?
— Нет, ты что, я не хочу свешивать на тебя свои... — воскликнул Лерка, взмахнув своими тонкими руками. Его отросшие волосы лежали на плече и красиво блестели, контрастируя с синим пальто, бледные щеки с пятнами румянца и налитые кровью губы выдавали его состояние.
Внутри себя он сейчас был как кот в стиральной машинке. Его крутило в разные стороны, он разрывался от эмоций и изо всех сил пытался делать вид, что с ним всё в порядке. Но уже знал, что не смог сыграть достоверно, и от этого бесился сильнее.
Паша уже сталкивался с таким его состоянием и очень подробно всё законспектировал в своей голове.
— Давай хуйню не гони, — он добавил в голос строгости и борзоты. — Щас заедем в аптеку, потом домой тебя закину и отвезу документы. Не хочу, чтобы ты мне машину тут задристал, если чё.
— Да я! — вскинулся Лерка, но Паша посмотрел на него так, что он сразу умолк и отвернулся к окну. — Ладно.
Вот и всё. Паша дал ему убедительное объяснение своих причин, и Лерка начал сдуваться, как кастрюлька с перловкой, под которой убавили огонь.
«Да вам бы, Павел, секту свою открыть, с такими познаниями-то!» — снова прозвучал в голове Леркин ехидный голос.
Да уж. Он его слышит и наяву, и во сне, и даже в своей голове. Ебать, спасибо, нахуй.
Когда он только приехал в этот город, в голове у него действительно было насрано, как любил говорить Лерка. Он вообще нихуя не понимал, да и не задумывался никогда, кто там и что чувствует, почему так поступает. Да даже про себя никогда не думал, просто жил, как жил, и всё.
Но айсберг по имени Валера разрушил его непотопляемый корабль невежества. Паша часами смотрел видео на ютюбе, чтобы понять, какого хуя творится в Леркиной башке. Он узнал про типы темпераментов, про детские травмы, про копинг-стратегии и ролевые модели. Он открыл для себя целый новый мир.
В его жизни таких людей никогда не было. Всё казалось таким простым и понятным, но Леркина личность буквально разорвала все его привычные шаблоны мировосприятия. Он из-за него книжки читать начал! Даже ради памяти отца не смог себя пересилить, а ради Лерки — пожалуйста. Сидел, как дурак, вслух иногда зачитывал, пока его дома не было, потому что на ютюбе какая-то тетка посоветовала читать вслух, чтобы улучшить навыки речи.
Стыдился, конечно, поэтому Лерке не признавался. Слушал его чёткую, грамотную, остроумную манеру подачи информации, стремался, что сам так не может, и тихонько у себя в комнате по вечерам садился читать вслух шепотом. Страдал, но читал. Иногда засыпал прямо в процессе, потому что было очень скучно и проникнуться текстом не получалось. Но так хотелось понравится ему!
Потом он понял, что нихуя у него не выйдет. Он не мог заставить себя быть кем-то другим. Он не полюбил читать, не мог цитировать каких-то дохлых греков и ебучих стихоплетов девятнадцатого века, он ненавидел всю эту хуеболу. Поэтому честно Лерке признался. А тот принял это, принял его таким, какой он есть, и это стало одним из самых лучших моментов в его жизни.
Лерка всё равно хотел быть с ним. Его Валерик, Лерчик, Лерочка. Паша даже имя его боготворил, обожал всё, что на него похоже. И так невыносимо больно было отпускать его в другую жизнь, в которой Паши уже не будет.
Драйв и веселье, с которыми Лерка ехал к Оле, теперь превратились в мрачное и нервное состояние. Паша включил ему его любимое «Наше радио», но Валера вообще не обратил на это внимания, всё смотрел в окно, и по его лицу иногда проносились мимические волны, как будто в его голове шел оживленный диалог с самим собой.
Паша не стал вмешиваться, дал ему время всё обдумать. Высадил возле дома, выслушал инструкцию, где хранятся документы, и уехал.
Он думал, что Лерке нужно немного прийти в себя, переварить всё. Для него возвращение в эту помойку было тяжелым испытанием, а тут ещё родственнички, угрозы и сам Паша... Нет уж, пусть немного поторчит в одного. Подумает.
Паша благополучно забрал документы из Олькиной квартиры и отвез их юристу, написал Лерке, что появились дела, узнал о самочувствии, а потом поехал на набережную. Купил себе шаурмы, как в студенческие времена, банку пива, спустился по ступеням к реке и долго сидел на берегу, прямо на каменных выступах лестницы, на пронизывающем ветру, размышляя, что же всё-таки Оля хотела сказать.
«Просто после истории с Машей и её братом она больше не вмешивается в чужие отношения», — подсказал голос разума.
Да, история получилась некрасивой. Оля влюбилась в Олега — Машкиного брата, у которого была жена и маленький ребенок. Они сошлись, Олег бросил жену. Маша, естественно, взбесилась и разорвала с ней отношения. Оля пыталась всё исправить, наладить отношения Олега и его жены, помириться с подругой, и в итоге случился фееричный скандал, развод и лишение Олега возможности воспитывать сына. После того случая Оля всегда говорила: «Никогда не буду лезть в чужие отношения, ну его нахуй».
Наверное, она ничего не знает. Просто заметила что-то, вот и... В силу своих возможностей старается дать совет. Нехуй тут искать смысл. Он просто цепляется за любое слово в надежде найти доказательства, что Лерка тоже до сих пор его не забыл.
Это было жалко. Будто он все шесть лет только и ждал, что за ним вернутся, вспомнят о нем, как игрушечный солдатик, лежащий в коробке на крыше. Только вот владелец уже вырос и теперь играет в другие игры, а солдатики ему больше не нужны.
Он вернулся домой за полночь, проколесив по городу пару часов. В доме стояла тишина, свет горел только на кухне. Паша тихо разделся и прошел по коридору, уловив вкусный запах.
На кухне обнаружился противень с запеченной курицей и картошкой под сыром. Еда всё ещё была теплой, а рядом лежала записка, написанная Леркиным красивым почерком: «Не слишком полезно, но ты лучше поешь. Там твоя любимая копченая паприка и острый соус».
Паша осторожно взял эту записку, оторванную от тетрадного листа, погладил красивые ровные буковки пальцами. Может, это последняя записка от Лерки. Стоило обращаться с ней бережно.
Он как последний еблан утер с глаз выступившую влагу (наверное, из-за душноты глаза заслезились, Лерка не любил проветривать, вечно ему было холодно), помыл руки, а потом сел и начал есть прямо с противня, хотя прекрасно знал, что Лерка это ненавидит.
Но он так устал. Глаза всё слезились, и он сидел над этим прямоугольным черным противнем, который по всем Леркиным канонам покоился на столе на деревянной подставке, и вытирал влагу на ресницах рукавом поношенной толстовки, чтобы капли не падали на золотистую корочку.
Он очень устал. Очень. Ему просто нужно поспать и отдохнуть, и тогда всё наладится.
***
Гештальты нихуя не закрывались, наоборот, открывались всё новые и новые.
Следующим утром поздно встал уже Лерка, и Паша будил его сам, умирая от невыносимого желания лечь с ним, обнять, вжаться лицом в шею и поцеловать родинки. Он как еблан сидел на полу перед его кроватью около часа и тупо смотрел, как он спит.
Во сне Лерка был такой расслабленный, нежный, теплый...
Он помнил, как они переночевали вместе в первый раз. Лерка врубил какой-то ужастик и пересрался до ужаса. Паша в то время старался выяснить Леркину ориентацию всеми силами и при этом не сорваться, но нихуя у него не получалось. А тут такой шанс!
Типа как в романтических комедиях, когда парень будто бы невзначай прижимает к себе девушку, чтобы ей было не страшно.
Паша и прижал. Вцепился в него, как клещ, и фильм сразу отошел на задний фон, сюжет ускользнул от внимания мгновенно. Лерка так жался к нему, и от него пахло кокосовым шампунем и чистотой, карамельной сладостью кожи, сразу же растекшейся по языку и вызвавшей слюну. У Паши закружилась голова от этого запаха, худенькое тело в его руках казалось таким хрупким, но теплым и твердым, и он позволил себе немного распустить руки. Не удержался. Он гладил его спину, проходился ладонями по выпирающим позвонкам, и сердце стучало всё быстрее и быстрее. В голову лезли разные неприличные мысли, от которых он так старательно себя ограждал, чтобы не навредить.
И ему показалось, что что-то есть. Лерка так ерзал, вздыхал, жался к нему, украдкой втягивал запах его футболки, и Паша подумал, что возможно... Что шанс у него всё же есть.
Когда фильм кончился, он понял, что должен срочно что-то придумать, лишь бы посидеть с ним в обнимку ещё хотя бы час.
И он включил «Хатико», прекрасно зная, как Лерка ревет из-за животных. А потом притянул к себе обратно, со стыдом и кайфом поглаживал спину, плечи, гладил лицо, волосы, стирал слезы с нежных щек и про себя охуевал от собственной ебанутости. Пальцы действовали сами, не подчинялись разуму.
Лерка наплакался и уснул, фильм кончился, а Паша ещё долго сидел в полной темноте, просто поглаживая его. Он не мог встать и уйти, отпустить тихо сопящего ему в грудь Лерку.
В тот вечер в его голове творилась такая вакханалия, что удивительно, как он крышей не поехал. Ему страшно было думать, что он выдает желаемое за действительное, что ему просто кажется.
Но то, как Лерка ластился к рукам, как терся о грудь лицом, как дышал... Паша решил, что может себе позволить остаться с ним до утра. Он же ничего такого, он же просто... Да и Лерка вроде не против...
Просидев так до часу ночи, изводя себя сомнениями, он решил, что ляжет спать с ним. Руки просто не разжимались. По счастью, Лерка проснулся, пока он его перекладывал, и сам попросил не уходить.
«Я и не собирался», — коварно прошептал про себя Паша, раздеваясь как в армейке за пару секунд. Он раздел и Лерочку и нырнул к нему под одеяло, прижался к его спине голой грудью, понимая, что тот снова дрыхнет и его уже ничем не разбудишь, даже громким пением — так и будет спать сурком до самого утра.
Так что он без страха обнял его за талию, уткнулся носом в волосы на затылке и прислушался к себе.
Член мгновенно встал, он прижался к Леркиной попке, слегка потерся и чуть не застонал. Не было никакого отвращения из-за того, что он тоже пацан, не было страшно или мерзко трогать его — наоборот. Лерка был таким гладеньким, угловато-твердым, маленьким, так и хотелось потискать его всего.
Паша и потискал немного. Потом пошел в ванную, подрочил и лег обратно, в блаженстве лежал, обнимая его, пока не уснул.
А на следующий день понял, что ему точно пиздец. Сначала чуть на засосал его на кухне, потому что слишком распалился из-за новости, что Лерка ещё целочка. Эта мысль шарахнула его снарядом прямо в башку, и его будто контузило. Он смотрел на Лерку и понимал, что ещё никто, ни одна падла не прикасалась к нему, никто ещё не трогал его нежную кожу и не гладил его задницу, и что Лерка даже не представляет, что такое настоящее удовольствие от секса. Кровь закипела, Паша схватил его за руки, наклонился — неосознанно, но с такой жаждой, что казалось: если не поцелует вот прямо сейчас, то умрет. Лишь Леркины испуганные глаза отрезвили его.
Он ведь обещал сам себе, что никогда его не обидит и не испугает. Это обещание подействовало как ушат холодной воды на дурную башку.
Лерка убежал к своим бабкам, а Паша снова начал себя корить, снова сомневаться. Прошедший вечер не шел из головы, он должен был знать, что Лерка чувствует!
Поэтому он, как последняя скотина, залез в историю его браузера и увидел, какую порнуху Лерка смотрит. И пиздец.
Что с ним было в тот день! Он метался по квартире диким зверем, мысли бросались из крайности в крайность, и он никак не мог успокоиться. Перед глазами так и стояла картинка, как он точно так же, как на видео, будет растрахивать Леркину красивую задницу, и кровь кипела всё сильнее.
Пришлось сбежать из дома, пока Лерка не вернулся. Он колесил по городу несколько часов, чтобы успокоиться. Убеждал себя, что это ничего не значит, что Лерка просто ради интереса мог посмотреть. Он ведь не постеснялся бы сказать, что гей, если бы это было действительно так.
Паша проверил его телефон и переписки, проверил всю историю на компе и нашел совсем другую порнуху, с женщинами. В основном всякие связывания и изнасилования. Охуел и запутался ещё больше.
И Паша струсил. Испугался, что если признается ему, то потеряет. Лучше уж быть с ним, пусть и в качестве соседа, чем рискнуть и потерять навсегда. Поэтому снова ничего не сказал и не сделал напрямую, придумал какой-то тупой план, который ему самому вышел боком.
Лерка заявил, что у него свидание, и Паша решил... Это же самый популярный способ — заставить ревновать! Взял и сказал Лерке, что девушку домой вечером приведет.
Тогда это казалось офигенной идеей. Лерка и правда отреагировал странно, и Паша заметался, не зная, что там в его голове происходит. Ревнует или нет?
Знал бы, где упадет — соломку бы подстелил.
Лерка и правда заревновал. И вычудил такую херню, которая в итоге привела к их разрыву.
Каким же дураком Паша был. Столько времени потерял! Признался бы сразу, и ничего бы этого не было! Ни Арсена, ни комы, ни операций и инвалидности. А теперь всё, что ему остается, только вспоминать малочисленные моменты их любви да пялить на Лерку, пока он спит.
Сколько же ошибок он совершил по молодости и глупости... Ошибок, которых уже не исправить.
Паша мог бы долго так сидеть, но Лерка начал ворочаться, и пришлось разбудить.
— М-м-м, — выгнул спину тот, потягиваясь. — Какая жуткая тут кровать, спать невозможно! Бабуля её что, с изолятора притащила? Кошмар.
Паша отошел от кровати подальше, чтобы не вычудить что-то, потому что сонный Лерка так и напрашивался на поцелуй. Мутные голубые глаза, ещё полузакрытые, розовые влажные губы, белая тонкая кожа на шее... Боже, это испытание Пашкиной силы воли.
«А вдруг, чтобы закрыть гештальт, нужно переспать с ним? Устроить прощальный секс?» — вдруг пришла ему в голову тупая мысль.
«У него есть жених! Нахуй ты ему сдался, неудачник лобнянский?» — сам себе возразил он.
Действительно, куда ему до Лерки? Обычный мужик в трениках, неухоженный, потрепанный, в старых шмотках, с мигренью и ноющими на погоду суставами. При резкой смене погоды он ещё и хромать начинал, как старый дед.
Через десять минут он уже привычно сидел на кухне, наблюдая, как Лерка варганит им хавку на завтрак. Сверлил глазами его спину в светлой футболке, следил за тем, как мечется светлый хвост волос из-за движения, и всё никак не мог успокоить свои мозги.
— Лерк, а покажи своего жениха, а? — вдруг спросил он, не успев прикрыть рот.
— Зачем? — тот даже не обернулся, но Паша заметил, как напряглись его плечи.
— Посмотреть хочу. Интересно же, кто смог тебя захомутать? — выдавил Паша с неудовольствием. — Красивый хоть? Кем работает? Как познакомились?
Лерка немного помолчал, суетливо мешая кашу.
— Он... Директор компании, на которую я работаю. У нас нет совместных фото в интернете, пока что никто не должен знать о нашем романе, это может плохо отразиться на его карьере.
— Директор? — нахмурился Паша. — А чё, директорам нельзя влюбляться? Как это нет совместных фото? Ты уверен, что у вас всё серьёзно? Может, он тебе пиздит?
— Ой, Паша! Ничего не пиздит, просто он медийная личность! Он ещё не делал каминг-аут, так что...
Паша четко уловил его замешательство и неуверенность. Когда Лерка в чем-то не был уверен, у него голос становился ниже, протяжнее. Оттенки Леркиного вранья были слишком хорошо ему известны. Если бы он пиздел, то смотрел бы прямо в глаза, не моргая. Если бы стыдился — моргал бы очень быстро. Но если он не смотрел и вот так тянул слова, значит, он сомневался в чем-то и не собирался рассказывать об этом.
— И уже свадьбу предлагает? Странно, странно, — Паша почему-то вцепился в эту информацию, как будто отбить Лерку у жениха было делом всей его жизни. — Как же так? Ни одной фотки, ничего, а потом вдруг раз — и свадьба. Вы хоть живете вместе? Не видел, чтобы ты ему звонил.
— Мы живем вместе! Звонки дорогие вообще-то, мы переписываемся! — воскликнул он. — Вчера списывались, у нас всё хорошо, отстань.
— И чё пишет твой женишок? Как погода в Ванкувере?
— Хорошая там погода, чего ты прицепился?
— Интересно. Дак и чё, фотку покажешь?
— Покажу, лишь бы ты отстал, — обреченно воскликнул тот и схватил телефон со стола.
Паша готовым к броску удавом наблюдал за тем, как он листает свою галерею, и всё больше недоумевал. Чего так далеко листать? Когда они с Леркой были вместе, у него вся галерея была забита их совместными фотками или просто Леркиными. Как он готовит, как уснул на стуле за ноутбуком, как улыбается... Эта папка до сих пор хранится на карте памяти, которую он спрятал в потайном кармане паспорта после новостей о мнимой Леркиной свадьбе. С тех пор он тысячу раз хотел её поставить и снова просмотреть фотки, но запрещал сам себе. Уничтожить тоже не смог. Убрал в бардачок, так она и лежит.
— Вот, — Лерка сунул телефон ему под нос, и Паша быстро перехватил его руку. Кожу сразу прошибло током от прикосновения к его теплым тонким пальцам. — Это мы в отпуск ездили.
С экрана на него смотрел Лерка в гавайской рубашке и шортах-бермудах. Он широко улыбался, приподняв солнечные очки. За плечи его обнимал высокий мускулистый хлыщ с очень длинными темными кудрявыми волосами, собранными в художественно растрепанный пучок. Его голый загорелый торс был проработан от и до, как у профессионального спортсмена, а рожа по смазливости не уступала какому-нибудь голливудскому актеру.
Они просто улыбались в камеру, но у Паши всё равно чуть капилляры в глазах не полопались. Едкая болезненная ревность расползлась по кровеносной системе, и его челюсти непроизвольно сжались.
Да, этот Диего был не чета Пашке. Весь такой холеный, ухоженный, красивый. Сережка в ухе явно с брюликом, зубы белые, как унитаз, брови аккуратные, кожа гладкая. Сука, уебан богатенький. Пидораччо бразильский!
— Похож на пластмассового Кена, — процедил он, с ненавистью глядя на кудрявого уебка. — Как ты его подцепил вообще? На витрине магазина увидел и выкупил у хозяина?
— Ой, не завидуй, — Лерка отобрал у него телефон и спрятал в карман, а потом спокойно вернулся к плите. — Мы долго работали вместе, потом он пригласил меня на чашку кофе, разговорились... Потом на свидание пригласил, в театр Орфеум, и всё как-то закрутилось. Мы оба любим театр и кино, читаем одинаковых писателей, так и сошлись.
Пока он не видит, Паша сжал кулаки и скривился от злости и зависти.
Бля, да если бы он родился в богатой европейской семье, он бы тоже, мож, сережки с брюликами носил, и зубы унитазные сделал, и в солярии закоптился, как свиной окорочок. И в театры эти ебучие Лерку бы водил.
— Пойду Ленке наберу, — как можно более беззаботно сказал он, вскочив из-за стола. — Скажу ей, чтобы тоже химию ебанула и в солярии повялилась, а то чё это какой-то там Диего ухоженнее неё выглядит. Он у тебя поди того, снизу быть любит?
— А тебя почему это заботит? Представь себе, верхние тоже должны за собой ухаживать. Черная мазута под ногтями, щетина и амбре из бензина и омывайки — не признак доминантности! — едко ответил тот.
— А чё признак доминантности? Ноги бритые? Или автозагар оранжевый? Ну тогда да... — Пашу понесло.
— А ты что, завидуешь, что у меня такой жених? Твоя невестушка, наверное, вообще крокодилица? А ну покажи фотки, — рассерженной гадюкой прошипел Лерка, уперев руки в бока. Каша с ложки, которой он мешал её, закапала на пол.
— Не буду я тебе ничего показывать, не обязан! — Паша сунул руки в карманы треников и нагло усмехнулся. — Тебе же только повод дай. Куда нам, глухомани, до ваших стандартов европейских. Он поди и срет блестками? А жрет только авокадо и протеин?
— А твоя крокодилица, наверное, вот такие длинные ногти наращивает, чтобы жопу не вытирать, а выскребать? И ресницы сто процентов нарощеные, такие, что ими можно тротуары подметать? И обязательный штрих к портрету: надутые, как жопа бабуина, губищи! Чтобы не утонуть, если пьяной в реку уебалась? — выпалил Лерка, борзо приблизившись к нему так, что ему пришлось голову запрокинуть.
— Нормальная у меня баба! А твой сам как баба, стопудово просит тебя бигудюшки ему накручивать на ночь! — навис над ним Паша, глядя в ярко сверкающие от гнева будоражащие голубые глаза.
— А у твоей, наверное, образование девять классов и хронический алкоголизм! — Лерка ткнул грязной ложкой ему в грудь.
— А твой петушок, наверное, плачет, если ты его пилочку берешь! — Паша склонился ещё ниже, полыхая от гнева.
— А твоя плачет, что ты её пилочку НЕ берешь! У неё в вагине, наверное, уже залежи чернозема и мазуты, туда скоро Газпром запускать можно будет! — Лерка привстал на носочки, продолжая больно тыкать в него ложкой. Он весь раскраснелся, в глазах появился особый блеск бешенства. Паша невольно проследил взглядом за его влажными покрасневшими губами и тяжело сглотнул слюну.
Страсть взметнулась смертельными языками пламени, сплетаясь со злостью и отчаянием.
— Да ты чё блять? — прорычал он. — А твой петушок вот так может? — и он отпустил все тормоза.
Схватил его за тонкую талию и прижал к стене, впившись губами в приоткрытые губы. Лерка успел лишь сдавленно пискнуть, а Паша уже просунул язык в его рот, вжимаясь в него всем телом, схватил волосы в пригоршню и наклонил голову удобнее.
Он с волчьим голодом вылизывал его, не давая сделать даже крошечный вздох, скользнул рукой по талии вниз и крепко сжал ягодицу.
Мир растворился в этом странном недопоцелуе. Лерка был всё тот же на вкус и запах: сладко-карамельный, теплый, вызывающий привыкание, как глутамат натрия. Паша пил его и не мог насытиться, не думая, не сомневаясь, просто ухнул в эту бездну с головой и наслаждался.
Как же долго он мечтал об этом. Чтобы ещё хоть раз вот так поцеловать, прижать к себе крепко... тысячи бессонных ночей, миллионы часов отчаяния, миллиарды секунд без него.
Какие-то особенности врезаются в память так сильно, что их оттуда никогда не вытравить. Как, например, запах маминых духов в детстве, или мягкость перины в гостях у бабушки, или стойкое облако вонючих сигарет и бензина в гараже отца. Будучи взрослым ты вспоминаешь эти детали и мечтаешь почувствовать их вновь, они ассоциируются у тебя с чем-то надежным, приятным, любимым, светлым.
Так и Леркин запах и вкус намертво вбились в его подкорку. Сколько бы он ни искал чего-то похожего, всё было напрасно. Только эти губы, только эта сладость, это тепло и хрупкость в руках — вот всё, что ему было нужно.
Ярость утихла, на смену ей пришла нежность. Паша ослабил хватку и невесомо провел по его щеке костяшками пальцев, второй рукой погладил ягодицу и чувственно, мягко облизал его губы по контуру, сладко поцеловал, надавливая на упругую плоть снова и снова. Голова кружилась от переливающихся через край эмоций, он уже забыл, насколько это хорошо, но воспоминания быстро обретали новую плоть, и он наслаждался этим поцелуем, пока не отобрали.
Лерка вдруг с силой ударил его кулаками в грудь, и Паша от неожиданности отшатнулся. Сладкая дымка постепенно начала рассеиваться, обнажая неудобную истину.
Что он натворил?
— Ты охуел? — Лерка тяжело дышал, весь красный, взъерошенный и растерянный. — Ты что творишь?! — он вдруг размахнулся и залепил Паше хлесткую, болезненную пощечину. — Ты... Ты!!!
Он прижался лопатками к стене и смотрел так, будто вот-вот накинется на него с кулаками.
— Бля, Лерк, — хрипло выдохнул Паша, отступив от него на два шага и подняв руки перед собой ладонями вперед. — Лерк, я чёт... Я просто взбесился, шуткануть хотел! Я...
— Шуткануть? — голос Лерки почти приблизился к ультразвуку. — Нихуя себе шуточки, Пашенька! Скотина! Тварь! Да как ты посмел?!
Паша и сам не понимал. Самоконтроль просто слетел, как цепь на колесе велосипеда, он не мог остановиться, Леркин яд полностью отравил его сознание.
— П-прости, — хрипло выдавил он, жадно слизывая с губ остаточный привкус. — Я правда не хотел тебя пугать, думал просто побесить тебя.
«А он не сопротивлялся, — услужливо напомнил ему внутренний еблан. — И даже прижался к тебе в ответ».
Точно. Паша четко ощутил, что тот не сопротивляется, иначе и не накинулся бы так яростно. Лерка прижался к нему сразу же, вцепился руками в шею, шире открыл рот. Это было, это ему не привиделось.
— Побесил?! — Лерка подобрал с пола упавшую ложку и швырнул её Паше в голову, но, естественно, промазал и попал в дверцу гарнитура. — Ты тут про невесту заливаешь, а сам лезешь языком в рот к чужим женихам! И кто ты после этого?! Не надо было оставаться тут, дурдом просто!
В этот момент каша в кастрюле вспенилась и побежала по плите с противным шипением, ноздри тут же заполнил тошнотворный запах сгоревшего молока.
Они вместе кинулись к кастрюльке, но Лерка оттолкнул его и сам схватился за тряпку.
— Не трогай тут ничего, животное! Выселю тебя! Да! Это мой дом, так что катись отсюда! — он отодвинул кастрюлю и бестолково возил тряпкой по железной поверхности, пару раз чуть не коснувшись раскаленной спирали.
Паша в растерянности наблюдал за ним, совершенно не представляя, что делать. Одно он знал точно: он не может уехать. Гештальт ещё не закрыт, только новых прибавилось. Он будет на крыльце у него ночевать, но не оставит. Не сейчас!
— Ладно. Только мне и некуда... — пробормотал он. — Прости. Дай хоть хату новую найти?
Валера вытер всё молоко и открыл форточку, чтобы гарь выветрилась. От неё слезились глаза.
— А что, крокодилица твоя тебя не приютит? — Валера швырнул кастрюльку на соседний чистый тэн.
— А-а-а, — Паша не умел врать правдоподобно. Совсем. Поэтому ляпнул первое, что пришло в голову. — А она замужем. Поэтому мы и не живем вместе. Она собирается разводиться. Из-за детей молчит, чтобы он не забрал...
«Ой дура-а-ак!» — сам себя проклял он в ту же секунду. И так жалок, а теперь ещё и женщина у него замужем, с детьми и работает на бензоколонке. Боже, Лерка, наверное, считает, что он просто конченый неудачник.
Лерка снова выронил ложку, которую только отмыл под струей воды в раковине.
— Блять! Паша, ты что, серьезно?! Ты с замужней закрутил? С детьми?!
— Дак... Любовь? — почесал в затылке Паша, опустив взгляд, потому что стыдно было смотреть на него. — Она разведется. Точно.
— Ты... Феерический еблан. Боже, и как я вообще мог однажды запасть на тебя? Пиздец, просто пиздец. Мне за себя прошлого стыдно, — прошипел он. — Трахаешь замужнюю, накинулся на меня, как животное! Кто ты вообще? Я тебя знал?
Это было больно. Так больно, что запах гари совсем разъел оболочку глаз, и они начали чесаться.
— Не знал, — с трудом сказал он и вышел спокойным шагом с кухни.
— Ты куда? — крикнул Лерка.
Ему срочно нужно было промыть глаза. Сраная гарь жгла невыносимо.
— Поссать прижало.
Он зашел в ванную, закрыл за собой дверь и врубил холодную воду. Ебучие едкие капли сразу покатились по щекам, и он с отвращением посмотрел на себя в зеркало, идеально чистое зеркало, которое он сам натирал в тот вечер, когда Лерка вернулся, потому что не хотел опозориться перед ним из-за пары брызг зубной пасты на поверхности.
Теперь он опозорился так, что хотелось проблеваться. Накинулся на него, как голодное зверье, принудил, испугал, заставил. Так мерзко он чувствовал себя лишь тогда, в их самый первый раз, когда думал, что Лерка безбожно пьян и не может соображать. Тогда Паша тоже не смог удержать контроль, накинулся на него, забыл обо всем.
Потом, когда страсть перестала туманить разум, он увидел безмятежно сопящего голого Лерку и ударил себя по лицу. И снова. И снова. Пока не очнулся, пока не смог вникнуть в суть того, что сделал.
Он всю ночь тогда не спал. Всё прокручивал в голове свой поступок, свои ощущения, и так себя винил, что в какой-то момент реально решил, что такому, как он, вообще нельзя существовать. Не мог он простить себе такое надругательство над Леркой. И то, что ему так понравилось — тоже. Лерка же пьяный был, не соображал ничего, девственник наивный. А Паша... А Паша сорвался. Нарушил свое обещание.
Тогда всё оказалось совсем не таким, как ему виделось. Лерка очень даже соображал, что творит, сам специально спровоцировал, а Паша и не понял, потому что слишком идеализировал его и не мог поверить, что Лерка... Что тот самый Лерка, который с упоением стихи вслух декламировал и писал забубенные рефераты на английском, вдруг окажется таким ебливым пассивом, что ебнуться можно. Он же щётку Пашину в себя засунул! Пиздец просто! Паша как увидел, так сразу потерял в интеллекте половину или даже две трети. Вот тебе и филолог. Лерочка...
Но теперь ситуация была другой.
Другой же?
«Он первый к тебе подошел. Первый начал тыкать в тебя ложкой. Первый привстал на цыпочки, потянулся к тебе. Он не сопротивлялся», — зашептал коварный голосок в голове.
Паша промыл глаза холодной водой и снова посмотрел на себя в зеркало. Урод уродом. Щетина снова отросла, отросшие волосы мятые, на щеке шрам от драки в каком-то очередном притоне нариков. Не то что его прилизанный женишок. Нахуя Паша сдался Лерке? Вряд ли он специально провоцировал, как раньше. Он просто не ожидал.
Нужно уехать, хватит потакать себе.
«Нет! А вдруг кто-то обидит его? Нравы сильно изменились с его отъезда. Ему нельзя одному куда-то ездить, особенно на маршрутке!» — сам себе возразил он.
Страх за Лерку мучил его с самого первого дня знакомства. Он был таким живым, красивым, выебистым, и таким слабым физически. Паша постоянно боялся, что кто-то его обидит, ударит, схватит. Общество у них было очень консервативным и темным, особенно в спальном районе на окраине, а от Лерки буквально фонило чем-то «голубоватым».
В первые же дни их совместного проживания в квартиру пытался вломиться сосед с первого этажа — Толик. Нажрался и посреди ночи начал выбивать дверь, крича: «Иди сюда, пидор патлатый, ты же любишь, когда тебя ебут? Я тебя так выебу, пидрила!»
Пашу он увидеть явно не ожидал. Со свистом скатился на жопе с лестницы. А на следующий день Паша пришел к нему в квартиру и провел «беседу». После этой беседы Толик присмирел и на Лерку даже смотреть боялся.
А препод по логике? Следил за Леркой, изводил его и хотел затащить к себе домой. И с ним тоже пришлось «побеседовать».
Был ещё прыщавый ханурик с усишками девственника, который постоянно Лерку с балкона высматривал и фоткать пытался — их сосед снизу. Паша как-то подловил его, когда тот за Леркой в магазине следил из-за полки. Положил руку на плечо, придавил и пообещал оторвать хрен, если ещё раз его рядом увидит.
И таких вот «бесед» было немало. Лерка как магнит для всяких извратов был.
Паша вообще удивлялся, как он спокойно дожил до двадцати в одного. Наверное, просто повезло, а Лерка даже и не заметил, что было что-то опасное. Он нихуя не замечал вообще.
Так как же Лерке опаснее? С Пашей, который с трудом себя контролирует в его присутствии, или без него?
— Паш, — в дверь ванной тихо поскреблись. — Паш, я тебя не выгоняю. Ты же заплатил за месяц, да и вообще... Ты не виноват, что я вот так вернулся. Не нужно прямо сейчас уезжать. Ищи новую квартиру до конца месяца, как и договаривались. Только если ещё хоть раз выкинешь такую фигню — сразу выгоню! Шутник хуев!
Паша снова поднял взгляд и увидел в отражении кого-то другого. У незнакомца глаза были темными, непроглядными, будто сквозь них смотрел какой-то демон. Этот «кто-то» всегда появлялся, когда дело касалось Лерки. Его любимого, сладкого, невыносимо душного и заебистого Лерки, который должен был всегда принадлежать только ему.
— Дай мне поссать спокойно, — проговорил он ровным голосом, наблюдая в отражении, как разгорается знакомое дьявольское пламя в глазах. — Щас выйду, не обязательно мне под руку пиздеть. Или подержать хочешь?
— Фу! Как был, так и остался быдлом! — выкрикнул Лерка и утопал обратно на кухню.
А Паша всё смотрел на свое искаженное отражение и понимал, что его гештальт закроет только смерть. В нем будто уживалось две личности. Одна была заботливой, внимательной и нежной. А вторая... Вторая испытывала постоянную ревность, она была жадной и эгоистичной, она хотела лишь одного: быть рядом с тем, кто его приручил, любой ценой.
Шесть лет прошло. Шесть! И нихуя не изменилось, просто нихуяшеньки! Будто Лерка будил в нем всё самое хорошее и всё самое плохое одновременно. Поразительный дар.
Тогда, шесть лет назад, он был глупым, не понимал, что происходит, и что всё это значит. Теперь же он успел пожить и понял, что выход только один. Либо он примет обе свои стороны, либо свихнется.