Часть 1. Глава 11. Семья

Кровать привезли уже на следующий день, и Паша с Валерой сразу же её опробовали.

— Ой, как хорошо-то, — Валера развалился на мягком матрасе и блаженствовал. Паша лежал рядом и бездумно чертил узоры на его животе, размазывая сперму по коже. — Я никогда на таком матрасе не спал. У бабули была старая койка с пружинами и ватный матрас. А дома... Дома приходилось спать на старом диване вместе с младшими.

— Ты никогда не говорил, как зовут твоих братьев и сестру, — задумчиво проговорил Паша, продолжая свои художества.

— Не говорил, — вздохнул Валера. — Знаю, что это прозвучит очень... бесчеловечно, но я их терпеть не могу. Они как дикие зверята. Мать не могла их нормально воспитывать, да и когда ей было, нужно было срочно нового рожать. Вот и росли мы все, как трава в поле. Средний Игорь, ему сейчас пятнадцать, тупой, как полено. Три раза на второй год оставался в школе, на учете состоит, совсем учиться не хочет, только с дружками своими шатается. Потом идет Соня, ей одиннадцать. У неё диагноз — умственная осталось. И самый младший, Гришка, ему шесть. Старший брат Костя, ему двадцать два, сейчас в местах не столь отдаленных. Мама родила Костю в пятнадцать, отцу было двадцать. Вот он срочно и женился. А потом конвейер воспроизводства заработал со страшной силой, потому что делать аборт — это грех, а додуматься резинку купить или таблетки принимать — это слишком тяжело.

— Пиздец, как вы все жили вместе, — Паша горячо выдохнул ему в плечо и начал оставлять маленькие невесомые поцелуи на коже. — Мы с мамой вдвоем на семидесяти квадратах разойтись не могли.

— Так и жили, — Валера с нежностью наблюдал за его маленькой лаской. — Вечный срач, детские крики, теснота, отсутствие личного пространства. Я старался всё время проводить в школе или в библиотеке. Летом вообще в баню переезжал жить. Когда мне исполнилось четырнадцать, родился Гриша. И начался настоящий ад. Я хотел попроситься в детский дом, но мама сказала, что никогда не допустит такого позора. Она уговорила свою мать, бабу Марусю, забрать меня к себе. Бабушка с мамой почти не общалась. Она же у меня в МВД работала, растила двух дочерей, хотела, чтобы они получили образование и построили карьеры... А в итоге моя мама залетела в пятнадцать и переехала в деревню, а её сестра сбежала из дома с каким-то таджиком.

— Слуш, я ничего плохого сказать не хочу, но... — Паша виновато на него посмотрел. — Мы же были у бабы Маруси. С её характером и маниями... Неудивительно, что девчонки сбежали от неё.

— Да, нрав у неё крутой, — улыбнулся Валера. — Но мне нравилось. Мы с ней очень похожи. Когда-нибудь и мои дети от меня сбегут. Если они будут. Насколько я знаю, через жопу ещё никто не залетал.

— Ты вроде меняешься, — улыбнулся Паша. — Пиздеть стал меньше, за чистоту уже так не пилишь, да и в целом... У тебя просто недотрах был, вот и бесился. А теперь смотри какой... — он ласково погладил Валеру по груди.

— Просто у меня хуя раньше не было в жопе, вот я и злой был, — Валера приставил указательный палец к носу, пародируя усы почтальона Печкина.

Паша засмеялся и поцеловал его.

А Валера подумал, что спокойнее он стал из-за Паши. Потому что знает, что на него всегда можно опереться, что он теперь под защитой, что его всегда выслушают, что примут любого, даже такого пиздопротивного нытика. И это дарило чувство уверенности и спокойствия.

— Слушай, я не могу уже ждать, — Паша вдруг слез с кровати, демонстрируя свои мускулистые голые ягодицы, и полез в рюкзак. — Я на Новый год хотел тебе подарить, но не дотерплю. Вот!

Он протянул Валере маленькую синюю коробочку, которую тот быстро сцапал и открыл.

Внутри лежал серебряный брелок в виде лохматой собачьей головы. На обратной стороне было выгравировано: «Твой лобнянский мастиф тебя охраняет. П. С.».

— Паша! — Валера расхохотался, сжав брелок в руке. — Ну ты выдал!

— Тебе нравится? — со странным выражением на лице спросил тот, присев на кровать.

— Очень! — Валера кинулся его обнимать, лопаясь от счастья. — Боже, это потрясающе. Ты наконец-то признал, что ты — лобнянский мастиф! Я никогда не расстанусь с этим брелком! Он ещё и серебряный! Дорогой, наверное?

— Нормально, — Паша обнял его в ответ и уткнулся в волосы. — Для тебя хоть золотой. Я хотел кулон такой, но не нашел ничего подходящего, так что будет брелок.

— Мне нравится брелок, — заверил его Валера. — На ключи нацеплю. Спасибо, Пашенька, ты у меня самый лучший мастиф в мире.

— А ещё опричник, Гитлер, скотиняка, водятел, Чикатило, Гестапо, кто там ещё был? — хмыкнул Паша.

— Это было давно и не правда, — Валера забрался к нему на колени и поцеловал в плечо. — Теперь ты исключительно Пашенька-свет-солнышко. И мастиф. Потому что это классика.

Валера, вообще-то, тоже уже приготовил новогодний подарок. Но на фоне Пашкиного он теперь выглядел глупостью.

— Ну чё ты мнешься, давай говори, я ж вижу, что тебя так и распирает, — Пашкины пальцы нежно прошлись по щеке, заправили волосы за ухо.

— Я тоже тебе подарок купил уже, — признался Валера. — Но он дурацкий! Ты мне такой брелок подарил, а я... Я тебе другой подарю!

— А чё придумал? Раз купил — показывай! — с детской радостью сказал Паша. — Не надо тут соревнования устраивать. Это ж от души.

Валера пару секунд помялся, но понял, что если не подарит то, что придумал, у него взорвется мозг. Поэтому он быстро сбегал до шкафа и достал коробочку из крафтового картона с надписью «Пашеньке на долгую память».

Тот с явным интересом быстро вскрыл эту коробку и достал кружку. Немного повертев её в руках, он громко рассмеялся, запрокинув голову.

— Блять, серьезно? — просмеявшись, спросил он с широкой улыбкой. — Ты ещё и сфоткал?

На кружке Валера напечатал фото, на котором Паша спит на полу перед порогом, под одеялом и с флажком в руке. И ещё надпись добавил: «Первый день в транспортном техникуме».

— Я тебе больше скажу, — хихикнул он. — Флажок тебе в руку вставил я, ты его не приносил. Так что в волонтеры ты не вступал, дурила.

— Бля! А я ж серьезно поверил! Всё ждал, когда кто-то подойдет, даже к соцработнику ходил, — рассмеялся Паша снова и легонько пихнул его в плечо.

— А ещё это я тебе заставку ту поставил, где мальчики целуются. И рингтон. Это очень популярная песня у геев, «Дождь из мужиков» называется.

— Вот ты! Реально заеба грешная, — Паша глухо хохотнул и прижался щекой к его щеке. — Спасибо. Мне нравится. Лерк, а я... — Паша всё не поднимал головы и говорил куда-то в волосы рядом с ухом. — Я ж, знаешь, сразу, как тебя увидел... Ты пиздеть начал, выебываться, и мне так вкатило. Ты стоял такой мелкий, в белой футболочке и бежевых шортиках, с хвостиком своим растрепанным, глазками голубыми на меня ехидно смотрел. Я уже тогда на тебя смотреть начал, короче. Сразу, блять, влетел, как в отбойник.

— Паша, — Валера погладил его по коротко стриженному затылку и уткнулся носом в волосы. — Я... Вообще-то, тоже на тебя смотреть сразу начал. Ты же полуголым ходил, со всеми твоими мышцами и всем остальным. Получается, всё же мы геи. Хотя ты би, а я — гей. На девчонок я так никогда не смотрел.

— Получается, что так. Ну и хуй с ним. Если кто-то пиздак раскроет, я ему сразу быстро его прикрою обратно. Не геи, а боевые пидорасы просто! — глухо проворчал тот и повалил Валеру на кровать. — Зато я вот так могу сделать.

И он снова накрыл собой Валеру, жадно целуя.

***

Как и обещал, все выходные Паша держал его в кровати. Валера теперь понимал выражение бабы Гали «намиловаться не могли». Они с Пашей тоже не могли.

Потребность целовать его, касаться, ощущать в себе стала настолько сильной, что у Валеры из головы вылетели все остальные проблемы. На учебе и на подработке он ходил с довольной улыбкой и ни на кого не наезжал. Ему просто стало плевать на многие вещи, которые раньше доводили до нервной трясучки. Он взял вилку и тарелку из буфета, чем перепугал буфетчицу. На парах отвечал, когда его спрашивали, чем перепугал уже преподавателей. Только улыбался и планировал, как они с Пашей проведут новогодние каникулы.

Перемены заметили все, в том числе Артур. Подсел к нему за столик в столовой и уставился на настоящую тарелку.

— Вот значит как, — вздохнул он и покачал головой.

— Что? — не понял Валера. — Я твою тарелку любимую забрал?

— Ты с ним счастлив? — невпопад ответил Артур, во взгляде его было что-то уязвимое.

И Валера сразу всё понял. Это он про Пашу.

— Да, — невольно расплылся он в улыбке. — И мне пофигу, что он для тебя быдло. Для меня он самый лучший.

Артур кивнул, поднялся и ушел, так больше ничего и не сказав. Странный какой-то.

Но странности Артура быстро выветрились из головы, когда Паша прислал в чат свою фотку в лыжной экипировке. Он собирался участвовать в соревнованиях от техникума, готовился вот. Горячий, как адское пекло в этих обтягивающих лосинках.

«Вечером снова всё это наденешь» — настрочил он сообщение, предвкушая будущий секс с чемпионом по лыжам.

В то, что Паша победит, Валера верил всем сердцем. Тот вообще мог бы начать профессионально этим заниматься, его бы и в универ взяли с титулом, даже если баллов мало.

— Ой, Валерик, ты весь аж светишься! — вечером понедельника его поймала Оля. На этот раз без Маши.

Валера отработал и вышел на парковку, но Паши ещё не было. Он попал в пробку в ста метрах от универа, и Валера решил подождать на улице, зайдя в открытую будку курилки, чтобы ветер в лицо не бил.

Там Оля его и поймала.

— Ты линзы потеряла? — съязвил Валера. — А то с фонарем уличным меня путаешь.

— А огрызаешься по-прежнему, — заулыбалась Оля, похожая на поехавшую фанатку Красной Шапочки в своей шапке с ушками и длинными лапами волка. — Ну, смотрю, наладилось у вас с Пашей?

— С чего это ты взяла? — Валера не смог удержать крошечную улыбку, когда услышал его имя.

— Ой, Валерик, не делай из меня дуру, — закатила глаза Олька. — Сразу видно, что у тебя личная жизнь идет полным ходом. Ходишь счастливый, никого не доебываешь, добрый стал. Ну так что? Помог мой совет?

Валера припомнил её странные расспросы про Пашу и рассуждения о том, что мужчину нужно направлять.

— Так это был мне совет? Это ты так завуалировала его? — понял он.

— Конечно, — по-доброму пихнула его в плечо Оля. — В вашем дуэте нет места третьим лицам. Он так на тебя смотрел, что сразу всё было ясно. А ты начал гнать, что он пень деревенский, а ты у нас весь такой интеллектуал... Дурачина ты, Валерик. Жалко мне тебя стало, вот я и решила помочь.

Валера прокрутил в голове всё, что произошло с тех пор, и тихонько ахнул.

— А ведь точно! — осенило его. — Паша, он... Он поступать в универ хочет. И больше не хочет возвращаться в деревню. И подрабатывает, покупает мне всякие приятности и еду. Часами какие-то разборы на ютюбе смотрит, про авто и про электронику. Он сам сказал, что раньше ему не хотелось учиться, что собирался вернуться в деревню, а теперь, получается...

— Вот видишь, я же говорила, — обрадовалась Оля. — Он тянется за тобой. Многим мужчинам вообще от жизни ничего не надо, лишь бы было что поесть и комп помощнее. Нет амбиций и стремлений, хотя есть потенциал. А ты стал для него мотивацией реализоваться.

— Оля, — Валера, скрепя сердце, быстро обнял её за черный пуховик и тут же отпустил. — Ты такая мудрая. Прости, что я тебя оскорблял. Я не со зла.

— Я знаю, — хмыкнула она. — Иначе уже начистила бы твою прелестную мордашку кулаками.

Вдали послышался гул, который становился всё ближе. От этого звука сердце сразу застучало быстрее, потому что перепутать его с чем-то другим было невозможно.

— Вот и моя лягушонка в своей черной коробчонке едет, — расплылся в улыбке Валера. — Гудит, пердит, как ещё бампер не отвалился.

И правда, скоро на парковку зарулила черная машина. Звук сразу стал тише, но не исчез совсем, потому что Паша считал, что по вечерам в универе никого нет, а значит, и помешать никому он не может.

— Пойдем, познакомлю вас, — Валера, находясь под воздействием мощной дозы окситоцина, потащил Олю к машине.

Паша, заметив постороннего, выскочил из своей коробчонки с волнением на лице.

— Чё случилось? — спросил он, сканируя Валеру цепким взглядом от шапки до ботинок.

— Да ничего. Вот, познакомься, это Оля, — Валера хихикнул и раскинул руки. — Мудрая женщина и просто хороший человек.

— А, это ты придумала в бар его притащить? — насупился Паша.

— Я. И не жалею, потому что это было весело, — улыбнулась широко Олька. — Именно там я увидела, какие у вас с Валериком огромные чувства. И подтолкнула его, так что можешь сказать спасибо!

— Оля, — шикнул на неё Валера и толкнул плечом. — Ну что ты несешь...

— Да? — Пашка посмотрел на него с хитрецой во взгляде. — Ну тогда ладно. Приятно познакомиться, Оля, я Паша. Тебя подвезти? Холодно, пиздец!

— Нет, за мной такси сейчас приедет, но спасибо. Не обижай Валерика, Паша, он у нас достояние области. Такого второго больше не будет.

— Я знаю, — серьезно кивнул ей Паша. — Оставь мне свой номер, на всякий. За Леркой глаз да глаз нужен.

— Эй! — возмутился Валера.

— Это правда, Валер, — кивнула Оля и быстро продиктовала свой номер.

Они распрощались с Олей и забрались в машину.

— Так получается, что у тебя всё же появились друзья? — спросил Паша с улыбкой.

— Получается, что так, — ответил Валера фразой, которая стала для них мемом на двоих. — Кто бы мог подумать? Я и не считал Олю с Машей подругами, хотя мы разговаривали каждый день, и даже иногда переписывались. Они меня опекали по-своему, я тоже о них беспокоился. В какой-то мере они действительно... друзья.

— Ты вообще ничего не замечаешь, пока тебя носом не ткнуть, — вздохнул вдруг Паша, выезжая с парковки, и тут же сменил тему, — Ладно, проехали. Как там твой английский?

— А! — Валера сразу переключился. — Экзамен могу сдать в конце года! Палыч сказал, что я молодец. Эх, я так хотел на ин.яз поступить, но там конкуренция такая, что мне бы баллов не хватило в любом случае, — посетовал он. — А денег на учебу никто бы не дал. Пришлось вот на филфак идти. Профессионально-деловая коммуникация на иностранных языках.

— Ничего, ты всего добьешься. Ты же умный и трудолюбивый, — утешил его Паша. — Кстати, ты сегодня ел нормально? Под глазами опять синяки.

— Ел... нет, не ел. Пообедал в столовке только, и всё, — Валера теперь вообще врать ему не мог. Как бабуле Марусе. — Некогда было! Но я сейчас дома так наемся, что лопну.

Дальше ехали под Пашкин бубнеж о том, что Валера скоро станет похож на вешалку для одежды. И это было так по-домашнему мило и привычно, будто они престарелые супруги. Правда, довольно быстро Паша переключился на привычное поливание матами всех и вся.

— Блять, чуть зеркало мне не снес, сука! — зарычал он, когда мимо пронеслась машина на большой скорости. — К мужу, наверное, торопится, пидорас! Ещё и дороги нихуя не чистят, вместо двух полос — полторы, блять! Этим, наверное, муж того пидора заведует!

Валера просто тихонько хихикал, потому что привык к Пашкиным высказыванием на дороге.

— Поехали по главной, короче, ебал я в рот эти закоулки, — заявил Паша, выруливая на широкую дорогу проспекта Ленина, ярко освещенную фонарями.

Спустя метров сто, когда они проезжали главную площадь, Валера заметил, что уже установили ёлку и даже зажгли её.

— Ой, Паша, пойдем по площади погуляем! — завопил он, с детской радостью разглядывая гирлянды и светодиодные фигуры. — Такая красота!

— Ты ж голодный.

— Да мы быстренько. Ну Паш, ну пожалуйста! — законючил Валера, и Паша покорно свернул в переулок, тянущийся вдоль площади.

Они выбрались на мороз, и Валера поглубже натянул шапку на уши. Впереди мерцала огнями нарядная площадь, и он чуть не подпрыгивал.

Паша тоже натянул шапку, которую Валера лично для него выбирал и заставлял покупать, потому что «нахуя мне шапка, у меня машина как шапка, шуба и шарф».

Они пошли по аллее, освещенной переливами гирлянд, прямиком к огромной ёлке. Валере очень хотелось взять его за руку, но их бы не поняли.

— Красиво внатуре, — сообщил Паша, разглядывая все вокруг. — Это ж сколько денег сюда вбухали? Лучше бы, сука, дороги нормальные сделали...

— Не нуди! Ой, а пойдем сфоткаемся на фоне ёлки? Маме твоей отправим! — загорелся Валера.

— Пошли, — кивнул Паша, и лицо его окончательно расслабилось, дорожные проблемы позабылись. — О, вон там ещё надо сфоткаться, смотри как прикольно, прямо внутрь шара можно зайти!

Следующий час они смеялись, фотографировались на фоне всего, что в этом году придумала администрация, и хорошо проводили время. Паша даже скатился с горки, чуть не уронив парочку пиздюков с плюшками, а Валера знатно навернулся с ледяного трона, потому что куртка оказалась скользкой.

Они как раз корчили рожи на фоне странной конструкции с упоротыми конями из гирлянды, когда Пашу вдруг окликнули.

— О, Пахан, здорОво! — к ним подошел какой-то парень в синем пуховике и пожал ему руку. — Ты чё тут? О, а это кто? — он заметил Валеру и с подозрением уставился на выбившиеся из-под шапки волосы, которые с лета очень сильно отросли.

— Это Валера, мой... брат, — замешкался на секунду Паша. — Валер, это Саня, кореш мой с технаря.

Это его неловкое «брат» сильно резануло слух. Валере хотелось бы услышать другое. Никакие они не братья. Они пара. Но никогда не смогут сказать об этом открыто.

— Привет, — Валера с опаской пожал руку в варежке. Парень был ниже Паши, но толще.

— А я вон со своей пригнал, заебала она, — с места в карьер начал жаловаться этот Саня. — Пойдем пофоткаемся, ой, какая елочка красивая! Сука, у меня от холода уже яйца нахуй звенят. Всё ей дома не сидится, ёлочки ебаные эти! А тебя чё, брат заставил? На мою Таньку похож, кстати, пиздец просто. Без обид, Валер.

Валера затаил дыхание. Станет ли Паша подыгрывать мудаку?

— Почему заставил? — Паша включил свой особый тон, каким отвечал на домофон и быковал на других мужчин. — Заебатые же ёлочки, чё б не пофоткаться. Память будет.

Подыгрывать не стал, но и не заступился толком. Сгладил.

— А чтобы не мерзнуть, нужно подштанники носить, — ехидно сказал Валера. — Теплообмен — штука коварная.

Саша явно растерялся от такого ответа.

— Так у тебя, поди, яиц нет, вот ты и не замерз, — грубо хохотнул он. — Ладно, шучу.

Валера внутри быстро закипел. Он обожал все эти грубости, которые люди потом прикрывали своим «ладно, я пошутил» и «без обид». Валера вот не прикрывал.

— Тогда тебе стоит попробовать устроиться в Камеди Клаб. Там твой юмор зайдет на ура, — прищурился Валера, игнорируя тычок в бок от Паши.

— Чё? Не понял, это он так наехать попытался? — растерялся тот ещё сильнее, с вопросом в маленьких глазках глядя на Пашу.

Ну конечно, для него, должно быть, Камеди был эталоном юмора и пиздец смешной комедией. Ведь сексизм, закостенелость и сисько-пердильные шутки — это так жизненно.

— Да забей, — поморщился Паша, хватая Валеру за локоть. — Значит, с Танькой гуляете?

— Ну, ещё тут Миха. Евошняя телка с Танькой дружит, вот, блять, спелись обои, — поддался на смену темы Саня.

Валера схватился за сердце и захрипел.

— Господи, за что? — взвыл он, с отчаянием глядя на Пашу. — Евошняя. И обои. В одном предложении.

— Да чё он моросит? — психанул Саня. — Пахан, брательник твой чёт ваще...

— Он просто филолог, — Паша с явной тревогой посмотрел Валере в глаза, как будто мысленно умолял заткнуться. — Не обращай внимания.

— А-а-а, — протянул Саня, уже с явной агрессией. — Типа, блять, дохуя умный? Аристофель, ебать?

Валера запрокинул голову и уставился в небо, натянув кожу под глазами.

— Тип того, — фальшиво хохотнул Паша. — Лан, погнали мы, внатуре холодно. А я тож без подштанников.

— Ага, ладно, давай, — Саня снова хлопнул Пашу по ладони. — Увидимся, братан.

— Увидимся.

Паша на буксире потащил Валеру по аллее.

— Ну и чё, так трудно было промолчать? — проворчал он, когда они отошли на приличное расстояние. — Саня — нормальный пацан, ровный. Если не доебывать его.

— Ты серьезно?! — воскликнул Валера в негодовании. — Он сразу же намекнул, что я похож на его женщину, обозвал её телкой, потом вообще... Господи, я даже вспоминать не хочу! Аристофель! Аристофель, Паша! Евошний Аристофель! Как ты можешь общаться с этим... ничтожеством? Он же... Боже, это же просто какой-то шаблон ходячий, о браке по залету, побоям и испорченной психике будущих детей.

— Ну не всем же умниками быть, — пробубнил Паша.

Они уже добрались до машины, и Валера с радостью юркнул в салон, не собираясь успокаиваться. У него в голове не укладывалось, что его чудесный Пашенька может общаться с такими персонажами.

— Дело даже не в уме, — всплеснул он руками, когда Паша сел за руль. — Это просто... Какая-то личинка человека. Которой ещё развиваться и развиваться во всех аспектах. А эта тупая манипуляция? «Ты еблан, но давай без обид, ага?» — спародировал он голос Сани.

— Лерк, давай не будем, — Паша сосредоточенно смотрел на дорогу. — Это мой кореш. Не пизди на него.

— Да ты что? — повысил голос Валера. — Кореш? Пашенька, ты же знаешь известное высказывание Еврипида: «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты?» Ты хочешь быть таким? Чтобы о тебе судили по таким «корешам»?

— Лерк, ну чё ты, — Паша совсем приуныл. — Да я знаю, что он еблан тупой, но мы нормально общаемся, он тоже автозвук любит, вот и...

— А то, Пашенька. Если хочешь развиваться и учиться, ищи друзей, которые не будут тянуть тебя в яму тупорылости, — надрывно выкрикнул Валера. — У меня от него реально мурашки ужаса, посмотри! — он задрал рукав пуховика, демонстрируя пупырчатую кожу. — знаменитый филолог Аристофель, Паша! Евошний! А-а-а-а, сука-а-а!

— Лерк... — хрипло, еле слышно проговорил Паша. — Ты лучше помолчи, ладно? Я и так знаю, что мы дохуя разные. Не нагнетай, хотя бы сегодня. Так хорошо было просто гулять и фоткаться.

И Валера сдулся, как проколотый шарик. На какое-то время он забыл, что между ними настоящая пропасть, преодолеть которую они не в силах. Легко было забыть о ней, когда они целовались и проводили время только вдвоем, когда Паша говорил, что хочет поступить в универ. Но внешний мир никуда не делся, он лишь притаился за окном их квартирки, чтобы потом наброситься и растерзать беззащитные тела острыми ядовитыми когтями.

Разные круги общения, разные взгляды, разные мечты, и только тонкий мостик страсти, висящий над этой пропастью.

— Прости, — тоже тихо сказал он. — Я... Не могу указывать тебе, с кем дружить. Ты и так стараешься, а я всё пилю тебя. Я тоже постараюсь быть терпимее.

— Спасибо, — с облегчением выдохнул Паша и слегка улыбнулся. — Видишь, ты уже стараешься. Кто бы мне сказал три месяца назад, что ты будешь извиняться и сдерживаться ради кого-то? Я бы охуел и подарил тому человеку медальку.

— Я бы сам охуел, — Валера с удивлением осознал, что действительно очень сильно изменился за это время. Ради Паши или из-за Паши — не так уж важно. И не только эмоционально. Он научился контролировать себя. Сам. — Ой, всё. Давай лучше музыку послушаем? Можно я свою включу?

— Включай конечно. Всё, что захочешь, — Паша нежно улыбнулся и мимолетно погладил его по щеке, но сразу же вернул руку на руль, потому что у Валеры, кажется, мгновенно лопнул капилляр в правом белке глаза. — Всё, всё, держусь за руль двумя руками!

Валере стало стыдно. Паша так старался ради него, а он... Кинулся оскорблять его друга просто потому, что он... Ладно, он тупое быдло, просто квинтэссенция тупизны и быдлости, но всё же Валере стоило промолчать.

— Я не буду тебя мучить постхардкором, — заискивающе проговорил он, листая свой плейлист. — Вот, эта тебе точно понравится!

И он включил «Я так соскучился» группы Порнофильмы.

— Да я и не мучаюсь, мне нравится твоя музыка, — по-доброму проворчал Паша и прибавил звука. — О, а эту я знаю! Слышал где-то. Ну-ка!

И он выкрутил громкость на всю, так, что стекла задрожали.

И они понеслись по улицам под «Дайте мне белые крылья, я утопаю в омуте». Валера положил руку на Пашкино колено и прижался лбом к плечу, как бы извиняясь за то, что вот такой он противный и душный, а тот с улыбкой рулил, иногда задевая носом его волосы.

— Знаешь, мне кажется, я тебе что угодно простить могу, — сказал Паша, когда они добрались до дома и поднялись в квартиру. Валера стащил свой пуховик и начал жаловаться на недобросовестных продавцов неславянской внешности, которые говорят, что ткань не промокает, а на самом деле врут прямо в глаза, и ткань ещё как промокает. Он ещё упомянул узкие глаза и недостаток зрения в связи с этим обстоятельством.

— А? — глупо переспросил он, пытаясь уловить, что именно сказал не так.

— Да так, — Паша снова взглянул на него с этим своим странным выражением на лице, которое Валера всё никак не мог разгадать. — Иногда смотрю на тебя и поверить не могу, что всё это со мной происходит. Как в кино, понимаешь?

— В «Горбатой горе»?

— Да при чем тут гора твоя сутулая. Нет, это другое!

— Не понимаю всё равно, — не уловил взаимосвязи Валера. — Это из-за того, что я китайцев узкоглазыми назвал? Мне стыдно. Не прощай меня за это, нет мне прощения. Хотя это правда.

Паша улыбнулся, но очень грустно, с такой печалью на лице, что у Валеры в животе раскинулась арктическая пустыня.

— Паш, ты чего? Какое кино? Что ты хочешь сказать? — взволнованно спросил он, прижавшись к нему в крепком объятии, с тревогой вглядываясь в карие глаза.

— Права была твоя Олька, ты такой один, второго не будет, — Паша неторопливо, вдумчиво провел пальцами по его холодным щекам. — Я и представить не мог, что однажды встречу такого вот... тебя.

— Это потому что в Лобнянке людей как на концерте Юрия Лозы хуй да маленько, — Валера так растерялся, что не смог придумать ничего лучше. — Блин, прости. Я просто нервничаю, когда ты так себя ведешь странно. Я тогда начинаю нести всякую ересь.

— Я знаю, — и снова эта грустная улыбка. Валера не хотел, чтобы он грустил, но не понимал, что должен сделать. — Я тебя знаю так, будто всю жизнь был рядом. Все твои мысли. Все твои переживания. Знаю, что и как ты скажешь, знаю, как ответишь. Но всё равно так сложно... Я как тот детектив в фильме «Кто подставил Кролика Роджера». Помнишь такой?

— Ага, там были реальные люди и мультяшки, — напряг память Валера. — Но при чем тут...?

— Да потому что, — рыкнул вдруг Паша, грубо его поцеловал и отстранился, сверкая глазами. — Я живу в реальном мире, в мире людей, как детектив Валиант, а ты как из Мультауна, типа Джессика Рэббит. И я смотрю на тебя, и поверить не могу, что ты вот такой существуешь, что ты рядом, и что я могу целовать тебя, трахать тебя, заботиться о тебе. В моем мире нет таких, как ты, Лерка. Никогда не было.

— У нас один мир, Паш, — с отчаянием ответил Валера, крепче сжимая руки на его шее. — Просто немного разные условия существования. Но это ничего, это нормально. Я тебя слушаю и привыкаю, и ты привыкаешь ко мне, мы оба учимся. Да и вообще...

— Что? — со злостью воскликнул вдруг тот. — Что «вообще»? Лер, не ври, а? Не привыкнешь ты к моему миру, а я не стану таким, как тебе надо.

— Да и хуй с ним! — Валера буквально повис на его шее, чувствуя, что вот-вот разревется. — Давай не будем об этом думать? У нас ещё куча времени впереди! Мы же просто... Мы только трахаемся. Мы же не парочка влюбленных идиотов, да?

— Ага. Куча времени, да, — Паша судорожно выдохнул, подхватив его на руки. — Нельзя его тратить впустую. Я... Я чёт поймал грустинку-хуинку. Пошли пожрем, ты ж голодный. Да. Надо пожрать.

Валера с облегчением расслабился в его крепких объятиях.

Он не хотел говорить о том, что волновало и Пашу тоже. Он хотел жить в иллюзии, потому что реальность была слишком пугающей.

Даже Паша понимает, что вместе им долго не протянуть. Как и предупреждал Артур, как и сам Валера предсказывал.

Но почему тогда так больно? Почему хочется сдохнуть, но не отпускать его? Когда этот лобнянский мастиф так глубоко проник под кожу, что расставание с ним начало казаться невозможным?

Он так этого боялся, но в итоге с радостью прыгнул в объятия своего страха, позабыв о парашюте.

***

К страху потерять близких невозможно привыкнуть. И смириться с ним тоже. Валера знал, что осталось не так много времени, он готовился, настраивал себя, но всё же, когда на паре у него зазвонил телефон, показывая имя сиделки бабушки, он не был готов.

— Отмучилась, — сказал приятный женский голос без капли сострадания.

Валера был у бабушки всего день назад. Держал её за руку. Слушал байки из лихой молодости, которые она могла спутать с сериалом «Улица разбитых фонарей» из-за болезни, поил её чаем с мятой. И вот так внезапно — её больше нет.

— Сейчас приеду, — сухо сказал он.

Слёз не было. Как и веры в то, что бабушки действительно больше нет. Как будто это всё просто недоразумение, злая шутка или ошибка.

Он никогда никого не терял. Не был на похоронах. Не знал даже, как это всё происходит. Куда звонить? Что делать? Как организовать похороны? Единственный человек, который мог ему помочь, на которого можно было положиться — это Паша.

Валера тихо собрал вещи и вылетел в коридор, трясущимися руками нашел их чат, начал писать, но понял, что не видит ни одной буквы. Пришлось набрать.

— Паш, — ровным тоном сказал он, когда ему ответили после третьего гудка. — Помоги мне. Я... Я не знаю, что делать. Баба Маруся умерла.

— Блять, — привычно выругались в динамик. — Жди на парковке, через двадцать минут буду. Ты в порядке там вообще?

Послышались торопливые шаги, шуршание и стуки.

— Я нормально, — Валера стоял в коридоре универа и слушал, как Паша собирается. — Просто не знаю, что делать. Там же... Мне куда-то нужно позвонить? А кто могилу копать будет? А где гроб покупать? А как вообще...

— Лерка, слушай меня! — рявкнули в трубке. — Я сейчас приеду, слышишь? Всё решим, не переживай! Просто дождись меня. Всё, я к машине уже иду! Говори со мной, ладно?

Валера не мог говорить. Он молча слушал, как хлопает дверца, как гудит мотор, и тупо ни о чем не думал, сосредоточившись на этих звуках. Паша что-то ему говорил, а он всё стоял, не в силах сдвинуться с места.

— Блин, Лерка, ты меня пугаешь. Я сейчас Оле позвоню! — услышал он, а потом в трубке раздались короткие гудки.

Валера не знал, сколько так простоял, слушая эти гудки.

— Валера, бляха! Пошли быстрее в гардероб! — как сквозь вату услышал он знакомый голос Оли. — Пиздец! Я утешать нихуя не умею. Пойдем, ладно? Там Паша на панике весь, ты же любишь Пашу, да? Ты же не хочешь, чтобы он из-за тебя переволновался и въехал в столб?

— Не хочу, — Валера вынырнул из своего ступора, как из густого киселя. — Я нормально! Я пойду!

В голове сразу стало стерильно чисто. Он пошел за Олей в гардероб, четко осознавая реальность.

Не время раскисать! Бабуля бы такого не одобрила, она бы сказала, что это непозволительная халатность.

— Спасибо, — сухо сказал он, натянув на себя пуховик. — Я немного... растерялся.

— Блять, Валера! — Оля вдруг залепила ему звонкую пощечину. — Не пугай меня так больше! Иди на парковку, я с окна прослежу, чтобы ты дошел!

Валера пошел, не чувствуя боли от удара. Он вообще как будто ничего не чувствовал.

Паша подъехал ровно в тот момент, когда он спустился с крыльца университета. Вылетел из машины в распахнутом пуховике, без шапки, и сгреб в сокрушительные объятия.

Валера с облегчением к нему прижался, осознавая, что теперь всё действительно будет хорошо. Что он справится со всем.

— Лерка, мне так жаль, — прошептал он, целуя его лоб и щеки. — Держись, ладно? Она бы не хотела, чтобы ты страдал. Она ведь сама говорила, что очень хочет уйти уже. Для нее это было облегчением.

— Я знаю, — Валера прижался лицом к его толстовке в распахнутом вороте пуховика. Слёз всё не было, даже намека, хотя обычно он рыдал из-за всякой фигни. — Но всё равно... Вот так остаться без неё? Я знаю, что она мучилась, знаю. Но я только ей был нужен, никому больше.

— Ты мне нужен, Лерка, мне, — Паша подхватил его за талию и приподнял, как делал всегда. — Не смей даже думать, что ты один остался. Я буду с тобой, пока тебе это нужно. Мы со всем разберемся, лады?

— Ага, — Валера крепко обнял его за шею и вдруг подумал, что до Паши был как одинокий сорняк на грядке. Вгрызался в землю корнями, пытался выжить, боролся за себя. И никогда не было человека, который полил бы его, прикрыл от солнца, поговорил бы с ним ласково. Даже баба Маруся... Она просто требовала расти быстрее и отсекала лишние ростки. Характер у неё и правда был скверный, но Валера тянулся к любым крохам заботы, которые ему давали. — Паш, я... Спасибо тебе. Ты не обязан это делать, но всё равно делаешь, возишься со мной. Спасибо.

— Потому что я тебя... Я... — Паша вдруг сжал руки сильнее и немного помотал Валеру из стороны в сторону. — Я тебя не могу оставить. Я тебе нужен. И пока нужен — я буду рядом.

— Ты такой... — Валера всё ещё не мог заплакать, но чувства захлестывали его так, что горло сжалось. — Паш, ты... Ты, наверное, единственный, кто мне теперь важен. Прости. Я не хотел вот так говорить, это же так жалко, да?

— Нихуя. В такие моменты и надо говорить, Лерка. Нормально. Поехали, — Паша поставил его на землю и ласково провел ладонью по щеке. — Я ж, блять, твой защитник, а? Мастиф. А собаки охраняют и помогают.

— Спасибо, — Валера покорно пошел к машине. — Блин, и что я несу... В голове какая-то каша. Бабушка умерла, а я только о себе, эгоист проклятый. Ей так лучше, она больше не мучается, значит, всё правильно. Она теперь на небесах. А я и тебя испугал, и сам...

— Это нормально, Лерка. Мы ж боимся потерять кого-то, потому что страшно остаться без них. Все мы эгоисты, — Паша казался монументальным на своем сидении, за рулем. Он будто был рожден именно для этого, и Валера не мог представить его без машины, без скорости и небрежной манеры переключать передачи. — Я тоже... Тоже боюсь. Надо отпустить этот эгоизм и отпустить тех, кого любим. Иначе это не любовь, а хуйня.

— Я... Да. Я смогу, — Валера шлепнул себя ладонями по щекам, чтобы вернуться в реальность. — Я соберусь. Ради неё.

И он действительно собрался. Вместе они съездили в морг, договорились о похоронах, Валера даже накричал на нескольких ритуальных агентов, которые нагло лезли к нему в попытке впарить бесплатные услуги подороже. Домой они не поехали, остались в доме бабушки, чтобы с утра забрать тело и организовать похороны.

Перед глазами всё ещё стояло её восковое желтоватое лицо со спокойной улыбкой на тонких губах.

Так странно. Ещё вчера он с ней разговаривал, а сегодня её уже нет. Осталось лишь тело, которое скоро упокоится в земле. Глаза больше не распахнутся, она больше не станет ворчать на Валеру и просить его хорошо учиться, больше не погладит по голове и не испечет блинчики.

Он застыл на пороге своей комнаты, в которой прожил три счастливых года, разглядывая старую односпальную кровать с пружинами, монументальный советский шкаф, стены со старенькими обоями, обклеенными плакатами из журнала «Все звезды», старый, массивный лакированный стол, за которым делал домашние задания, и слёзы, наконец, хлынули по щекам.

Он оплакивал не себя, и не бабушку. Он оплакивал время, которое они провели вместе, и которое больше никогда не вернется. Неизбежность смерти раскинула над ним свои темные крылья, давая сполна ощутить всю ничтожность и хрупкость его жизни.

Он однажды тоже умрет. Вопрос лишь в том, пожалеет ли он перед смертью о своих решениях, или уйдет с улыбкой, как бабушка.

Паша громыхал чем-то на кухне, тактично давая Валере время поплакать, и это вдруг показалось до одури важным. Что он рядом, что он вообще есть в жизни Валеры, что ему не приходится со всем разбираться в одиночку.

Поэтому Валера пошел к нему, влекомый сильным желанием убедиться, что Паша и правда тут, что он — не плод его больной фантазии.

— Иди сюда, — тот увидел его слезы и раскинул руки. Валера с радостью бросился в его объятия и плотно прижался к сильному телу, с жадностью вслушиваясь в стук живого сердца. — Поплачь, Лерка. Выпусти всё из себя, — сказал он глухим голосом.

— Наплакался уже, — шмыгнул носом Валера. — Я просто радуюсь, что ты со мной. Спасибо, Паш.

— А где мне еще быть, — вздохнул Паша. — Ты меня приворожил. Теперь хуй отделаешься от меня.

— Какая страшная угроза, — улыбнулся Валера.

Они вместе перекусили купленными в супермаркете неправильными пельменями и легли спать на большом диване в зале. Несмотря на усталость, Валера заснул с трудом, потому что ему мерещилось шарканье тапочек бабушки в темном коридоре и стук ложки при размешивании сахара в чае.

На грани сна и яви он даже будто услышал бабушкин голос, который пожелал ему спокойной ночи и счастья в жизни.

А потом его затянул водоворот событий, которые он будет вспоминать с ужасом еще лет десять точно. На следующий день нагрянула родня.

Приехали мать с отцом, приехала сестра матери с мужем, племянница бабушки, младший брат и два его внука. И все они, естественно, сразу начали делить имущество.

Валера познал всю силу родственных связей и любви. Особенно после того, как выяснилось, что его любимая бабуля ещё два года назад озаботилась завещанием, и всё свое имущество и сберегательный счет оставила Валере.

— Да она уже не в своем уме была! — кричал муж сестры матери, потрясая кулаком. — Дочери ни копейки, а внуку — всё! Наши дети тоже имеют право на этот дом и на деньги!

Его можно было понять. Оказалось, что бабушка всю жизнь копила деньги, и накопила около трёх миллионов на счете. Валера так охуел, что все поверить не мог. Да, пенсия у полковника МВД была очень хорошая, были всякие льготы, и работала она почти до шестидесяти восьми лет. Но три миллиона?

Он знал, что свое скряжество унаследовал именно от бабули Маруси. Но никогда ещё не был так счастлив этому обстоятельству.

А ещё и дом. Большой кирпичный особняк на восемьдесят квадратов в дачном поселке по нынешним ценам мог обойтись миллиона в два!

Родня просто с ума посходила, когда вскрылось завещание.

— Твои дети ни разу её в лицо не видели! — злорадствовал отец. — Где ж вы все были, а? Только мой Валерка за старухой ухаживал, даже жить к ней переехал, чтобы помогать! А твои спиногрызы спокойно себе учились в столице и в ус не дули. А теперь вылезли, блять, посмотри-ка!

То, что Валера буквально сбежал жить к бабушке от него же, отца не особо волновало. Кажется, он думал, что завладел несметными сокровищами, позабыв, что Валера — совершеннолетний человек, которого он гнобил всю Валеркину сознательную жизнь.

— Ты бы заткнулся вообще! Она вас терпеть не могла!

— Да с чего это? Это вас она терпеть не могла!

— Да она из ума выжила, вот и...

Валера зажал уши руками, чтобы не слышать этого ужаса. Ему снова хотелось плакать, уже из-за лицемерия родственничков, которые при жизни знать бабулю не хотели. Когда он поступил в университет, он лично звонил этому мужу сестры, чтобы попросить приглядывать за бабушкой, потому что они жили рядом, всего в десяти километрах. Естественно, его сразу послали, и Валере пришлось искать сиделку, которая обошлась недешево.

А теперь вот денег хочет. Козел. Бабушка лежит в соседней комнате, а он даже не зашел туда ни разу! Ни слезинки не проронил!

— Заткнулись все! — Паша вдруг уверенно вышел на середину комнаты, в которой они и собрались после новостей про завещание. — Не превращайте похороны в балаган, блять! Кто-то с чем-то не согласен? В суд, нахуй, пиздуй! Понятно? Я не дам вам очернять память Леркиной бабушки, будете выебываться — по ебалу пропишу. Андестенд, блять?

Валера чуть снова не заплакал, потому что офигевшие лица родственников были бесценны.

— А ты вообще кто такой, как со старшими разговариваешь? — зарычал муж сестры, стиснув кулаки.

Звали его Вадик, и он был обычным мужиком с плешивой головой и пивным пузом. Старшая дочь бабушки выскочила за него замуж сразу после того, как её, с двумя детьми, бросил таджик, с которым она из дома сбежала.

— Я тот, кто тебе популярно объяснит, какой ты уебан, — кровожадно оскалился Паша. — Всё, нахуй! Дорогие гости, жопой не елозьте. Чай дохлебываем — и уебываем!

Он возвышался над всеми, как башня, и Вадик не рискнул кинуться на него, хотя по его одутловатому лицу было видно, что хочет.

— Правильно, Пашка, так их, — заулыбался отец Валеры, потрясая кулаком.

Мать Валеры сидела на диване и молчала. Она, кажется, вообще ничего не слышала, лишь разглядывала комнату с каким-то потерянным выражением на постаревшем лице. Валера даже удивился, что она так постарела, пока они не виделись.

— Ну мы ещё посмотрим! — ляпнул Вадик. — Даша, пошли!

Он схватил свою жену за руку и потащил на улицу. Та, как и мать, тоже молчала. Они с сестрой даже не поздоровались, просто переглянулись неловко, и на этом всё. Все ссоры начали их мужья, которые по сути к бабуле никакого отношения не имели.

С уходом этого семейства в доме стало потише. Валера благодарно погладил Пашу по руке, и тот ободряюще ему улыбнулся, одной мимикой передавая, что он готов заступиться в любой момент.

— Знаете, — вдруг ломким голосом сказала мама, поглаживая древнюю диванную подушку. — Я вообще не хочу тут находиться. Да, она — моя мать. Но я до сих пор её ненавижу, и всегда буду ненавидеть. Сколько нервов она мне выпила, сколько слов сказала... Эти её правила, помешанность на чистоте, постоянный гундеж, придирки, требования учиться, принижения и оскорбления... Она называла меня «мой дауненок лупоглазый». Я готова была хоть на край света от неё сбежать. И теперь ничего не чувствую. Умерла и умерла. И дом её мне не нужен, и вообще ничего не нужно. Саш, поехали домой, а? Не могу я...

— Зойка, ну ты чего, — заохал отец. — Не по-божески это! Мать жеш, надо хоронить. Валерка-то оболтус, как один справится? Профукает всё! Вадик щас в суд пойдет, вдруг отсудит домик? А нам деньги не помешают, может даже сюда переберемся...

Валера только сильнее прижался к Паше плечом, с болью слушая всё это. Так и хотелось крикнуть: «Иди-ка ты нахуй, папаша! Хуй тебе, а не домик и деньги!»

— Не могу я! — крикнула мать истерически, один в один, как кричал сам Валера в такие моменты. — А по-божески было бить меня тетрадкой по лицу и кричать, что я тупая? А по-божески было половой тряпкой стирать с моего лица косметику, когда я впервые накрасилась? По-божески было заставлять меня десять раз перемывать все полы, когда я пропускала хоть одну пылинку? Пусть этот дом вообще рухнет! Я не останусь на похороны! Не останусь!

— Зой, ты чего... — растерялся отец.

— Мам, ну не всё же так плохо, бабушка просто... — Валера тоже растерялся. За все время жизни с бабушкой он никогда не сталкивался с какими-то унижениями или запретами. Они были командой.

— Ты такой же, как она! — выкрикнула мама. Её глаза стали совсем безумными, хрупкие руки тряслись. — Такой же двинутый на всю голову! Я знала, что вы споетесь! Нет в вас доброты, нет сострадания! Вы так высокомерно считаете, что самые умные, что лучше всех всё знаете! Из всех моих детей, ты один — дьявольское отродье!

И у Валеры полыхнуло, как в пусковой ракетной шахте.

— Потому что я умнее и понимаю, что вы идиоты? — закричал Валера. — Права была бабушка! Учиться надо было, а не ноги в пятнадцать раздвигать! Что, хорошо тебе живется?! Старший в тюрьме сидит, младшие — умственно отсталые, тоже скоро там будут! А муж твой трахался с женой дяди Андрея прямо на их свадьбе! Святоши, блять! А я плохой! Конечно!

— Лерка, ну-ка хватит, — Паша схватил его за руки, и Валера лишь тогда осознал, что почти накинулся на родную мать. Слезы ручьями струились по лицу, его всего трясло.

Он ещё никогда не высказывался так категорично. Даже на маты перешел. В разговоре с матерью!

— Что? — мать побледнела сильнее, её лихорадочно блестящие глаза обратились к отцу. — Ты... Спал? С Аней?

— Тёть Зой, ни с кем он не спал, — вмешался Паша. — Валера просто истерит. Нам всем лучше разойтись и остыть, да? В гневе можно много наговорить.

— Конечно нет, Зойка! — совершенно искренне ответил отец и кинулся к ней. — Валерка просто перенервничал. Он же любил твою маму. Давай домой поедем, ладно? Валерик, справишься сам?

— Дражайший папенька, в вашем головном уборе явно не хватает определенного количества детородных органов из трехзначного числа! — с яростью уставился на него Валера, стискивая пальцы. Отцу перечить было до ужаса непривычно, но грубые слова так и рвались с языка.

— Чего? — не понял тот. — Каких органов?

И Валера взорвался окончательно.

— Сто хуев тебе в панамку, папуль! Я давно уже сам со всем справляюсь, — ядовито прошипел он. — И помощь от вас мне нахуй не упала. Пошли вон из МОЕГО дома.

— Лер, ну прекрати, всё, — Паша попытался его успокоить, но лишь сильнее распалил.

— Что «всё»?! Они всю жизнь мне мозги ебали, я из-за них истеричкой стал! Достали меня, сил моих нет! Всю жизнь только гнобили и обесценивали, не могу их видеть больше!

— Валер, ну не надо так, — отец крепко обнимал маму и смотрел с укоризной. — Вы с матерью как всегда: накрутили себя и начали истерить. Всё, давайте все остынем. Никто никого не гонит, никто никого не оскорбляет, мы же семья.

Мама громко расхохоталась, лишь на пару секунд опередив Валеру.

— Семья?! — сквозь смех булькнул он. — Семья! Да с такой семьей и врагов не надо!

— О-о-о, это надолго. Всё, дядь Саш, уезжайте, я его успокою, — Паша подхватил Валеру на руки и поволок в другую комнату, пока Валера продолжал хохотать.

Это всё какой-то абсурд! Кинолента какого-то артхаусного режиссера! Не бывает таких тупых лицемерных людей в жизни, не бывает!

— Я их ненавижу, — хохотал Валера, вжавшись мокрым лицом в Пашкину толстовку. — Ненавижу! Видеть не хочу! Никогда! Уеду из этой дыры и больше никогда не буду с ними разговаривать!

— Всё будет хорошо, всё будет хорошо, — бормотал Паша успокаивающе поглаживая его по голове. — Раз не хочешь, значит — не будешь. Поплачь, Лерк, поплачь, пусть всё уйдет. Я буду рядом.

В коридоре мать громко плакала, отец что-то говорил ей спокойным голосом, потом хлопнула входная дверь и всё стихло. У Валеры будто мешок с цементом с плеч упал.

— Разве я виноват, что люблю чистоту? — хрипло спросил Валера. — Разве я виноват, что умный? Что не хочу жить в грязи и говне, что меня выбешивает нарушение моего личного пространства, что я не могу молчать, пока об меня вытирают ноги? Что не хочу слоняться по улицам и бить кого-то, что хочу читать, учиться, что хочу развиваться и уехать отсюда? Мы с бабушкой всегда стремились к чему-то большему, я уважал её мнение, её правила, уважал её строгость, потому что она была оправдана. Как она может? Эта тупая овца нарожала пятерых от ебанутого изменщика, даже воспитать их не может! И вот так... Про бабушку...

— Лерк, ты сильно предвзят, — Паша погладил его по спине и прижался губами ко лбу. — Тут нет правых и виноватых. Все по-своему проебались. Я не могу встать на сторону твоей мамы, и на сторону бабушки — тоже. Но я буду на твоей стороне, всегда. Мне похуй, кто прав, а кто нет. Просто знай, что я всегда на твоей стороне, даже если ты не прав.

Валера снова рассмеялся, но уже без истерики.

— Подкаблучник лобнянский, — с нежностью прошептал он, потеревшись лицом о его толстовку. — Паш, я... Я, кажется, понял. Про фильм «Кто подставил кролика Роджера». Я тоже... Как будто ты мультяшный, не настоящий, и что я тебя просто выдумал. Может, я давно уже лежу в палате с мягкими стенами, и ты — лишь плод моего буйного воображения. Потому что я сам себя не смог бы терпеть, а ты терпишь.

— Я не терплю, — Паша болезненно его ущипнул за бок, и Валера взвизгнул. — Я наслаждаюсь. Каждому своё, да? Мне нужен вот такой Валерик. С заебами, истериками, сарказмом и драматичностью уровня МХАТа. Это как если бы я всю жизнь прожил в скучной деревне хоббитов, а потом вдруг попал в большой мир и встретил эльфа.

— Отсылки к «Властелину колец»?! — Валера снова рассмеялся и поцеловал его в губы. — Паша, ты меня балуешь!

— Всё для тебя. Ну, тебе полегчало? — мягко улыбнулся Паша, и в его карих глазах отразилась бескрайняя нежность.

— Да, — Валера прислушался к себе и понял, что полностью успокоился. Даже стыдно немного стало за свой срыв. — Спасибо, Паш. Я готов общаться с остальной родней, и даже обещаю никого не материть.

— Хорошо, — тот легко поцеловал его в нос. — Вы, филологи, всегда так материтесь странно. Как будто смотришь фильм про молодого Шекспира, и тут вдруг в кадре появляется твой сосед и говорит «Чё, бля, интересно тебе?».

Валера захохотал, запрокинув голову.

— Филологи матерятся не хуже других, только мы знаем, когда вставить мат, чтобы это звучало органично, а не для склейки предложений! Хотя и для склейки тоже отлично используем.

— Да, я заметил. Пойдем похаваем, ага? Ты сегодня только бутер схомячил, тебе нужны силы, — Паша поднялся со скрипучей кровати вместе с Валерой на руках. — Там ещё какие-то уебаны во дворе шарятся, надо их тоже на место поставить. Младший брат и его внуки... Заебись, внуки, я видел, как они хороший топор прикарманили. Всем пиздюлей раздам.

Он отнес Валеру на кухню, а сам вышел во двор, где как шакалы рыскали внуки младшего брата бабушки. Валера меланхолично жевал какой-то пирожок, не особо чувствуя вкус, как вдруг услышал Пашин рык из приоткрытого на проветривание окна.

— Куда попиздохал, нахуй?! На место положил, пока я тебе этим топором руки не обрубил по самый ебальник!

— Я ничего не... — проблеял мужчина, имя которого Валера даже не запомнил.

— Я всё видел! Карманы выворачивай! Ах ты крыса! Шуруповерт упиздить вздумал?!

— Это наш, — возразил второй брат-акробат. — Ты вообще как со старшими разговариваешь, быдло?

— Как с пидорасами, которые чужое имущество решили скрысить! — послушался звук глухого удара, кто-то ойкнул. — Выворачивай карманы давай, эпидерсия патлатая! Вот гниды, а гвозди-то вам нахуя?! Ржавые! Или чё, в хозяйстве и бычий хуй веревка? Пошли отсюда! Ещё раз тут увижу — потеряетесь случайно вон в том лесочке.

Послышались крики, возня, потом хлопнули дверцы машины и взревел мотор. Спустя пять минут довольный Паша вернулся в дом с шуруповертом, топором и гвоздями.

— Вот черти! Чуть сарай не обнесли! И плоскогубцы, и даже ломик, блять, в карманы распихали! Я его на замок закрыл, но вот это пусть лучше в доме лежит, — Он выложил все инструменты в ящик под мойкой, в котором раньше хранилась картошка. — Ты поел?

Валера кивнул и подошел к нему.

— Мне с тобой так повезло, — он доверчиво прижался к его груди, обвив руками за пояс. — Я один бы точно не справился. Спасибо, Паш. Я в Бога особо не верю, но ты как будто и правда был послан мне кем-то бородатым в белой сорочке.

— Будешь так про Боженьку говорить, он тебе язык отхуярит, — хохотнул тот. — Всё, погнали, у нас ещё столько дел!

Дел и правда было море. Они договорились с ритуальным залом, где поставили гроб, сидели там всю ночь, провожая бабушку в последний путь в компании икон, потом поехали на кладбище, куда никто, вообще никто не пришел. Не было ни племянников, ни внуков, ни детей, ни друзей. Только Валера с Пашей, ритуальщики и священник.

— Прощай, — сказал Валера, кидая на крышку гроба горсть земли. — Ты смогла передать свои ценности, смогла.

Он больше не плакал. Все слёзы кончились, осталась лишь холодная уверенность, что жизнь коротка, и прожить её нужно так, как ты сам считаешь нужным.

Естественно, никакого поминального обеда не было. Все родственники исчезли после оглашения завещания, остались лишь Валера с Пашей.

— Давай просто пиццу закажем? — предложил Паша, когда они остались вдвоем в большом доме после похорон. — Или что-то, что она любила?

— Она любила блины печь. С начинками всякими. Я сам приготовлю, — вздохнул Валера. — Ты в магазин съезди, я сейчас список набросаю.

В итоге они объелись фаршированными блинами и снова легли спать на диване в зале. Только вдвоем.

— Так странно, — сказал Валера, нежась в его горячих объятиях. — Этот дом теперь мой. Но я не хочу его продавать, не могу, потому что она его любила. И жить тут не могу... И что мне делать?

— Сдавай в аренду, — выдохнул ему на ухо Паша. — Пусть какая-то семья обретет тут счастье хотя бы ненадолго. Разберем вещи, ремонтик ебанем, и всё. Сами в город вернемся. Батя твой теперь будет послушным, потому что ты имеешь на него компромат и наследство получил. Как бы это цинично ни звучало, но ты теперь для них важен.

— Ты прав, — вздохнул тяжело Валера. — Так и сделаю. Я не готов совсем с ним расстаться. Да и доход... О, а ведь я теперь могу без проблем уехать на учебу! Экзамен сдам, деньги обменяю, и всё, привет, Америка!

Эта мысль вдруг зародила страх внутри. Он теперь свободен! Но Паша останется тут. Без него.

— Это хорошо, — ответил тот ровным голосом. — Выучишься там, зацепишься. Осуществишь мечту.

Валера завозился, чувствуя себя настолько отвратительно, что кожа стала мала телу.

— Паш, а ты? Если я уеду, мы же... — неуверенно пролепетал он.

— А мы будем переписываться, — Паша хохотнул так нелепо, будто его под дых ударили. — Ты про меня не думай. Чё я могу тебе дать? Нихуя. Я всю жизнь буду где-то на заводе хуярить за сорок тысяч. Тебе такого не надо. Ты заслуживаешь лучшего.

— Но ты же поступать собирался! — с отчаянием воскликнул Валера, обнимая его крепче. — Не говори за меня, ладно? Я сам решу, что для меня важнее!

— Ты — моя Джессика Рэббит. Я всегда знал, что это нереально, что это ненадолго, — пожал он широкими плечами с непередаваемой уязвимостью на лице. — Я просто из другого мира. И я не хочу тянуть тебя за собой. Ты добьешься многого, Лерка. Но не рядом со мной, в этом захолустье.

— А это уже я сам решу! — разозлился Валера, вцепившись в его голые плечи. — Не указывай мне тут!

— Ладно, не буду, — на лице Паши отразилось ужасное отчаяние, которое просто выжигало все предохранители от чужих переживаний.

— Паш, пожалуйста! — Валера прижался к нему всем телом. — Не делай так, ага? Не решай за меня, что мне лучше. Я сам разберусь.

— Я в курсе. Ты всегда всё сам знаешь, — тихо прошептал Паша в кожу его шеи. — Давай пока оставим эту тему. Не хочу ссориться, не сейчас точно.

— Да, я тоже. Лучше поцелуй меня, — попросил Валера.

— В доме твоей бабушки? Это как-то... стремно?

— Ничего не стремно. Мы же живые. Пока мы живы — лучше делать то, что хочется. Хотя она бы тебя точно не одобрила. Но... Я одобряю, а мне лучше знать.

Они медленно целовались до тех пор, пока Валера не соскользнул в крепкий сон.

***

На следующий день Валера обошел всех соседей и попросил их приглядывать за домом, намекнув, что родственнички пытались растащить добро и он теперь поставил камеру слежения.

Камера на самом деле была старым датчиком дыма. Паша что-то там нашаманил, и она теперь мигала красным глазком от двух батареек. Для пожилых соседей этого должно было хватить, а от остальных не убережет ни злая собака, ни наряд полиции под окнами. Если русский человек хочет что-то спиздить — он спиздит, даже если сам на костылях.

Они перекрыли воду, газ, и Валера закрыл дверь бабушкиного дома. Перед калиткой он оглянулся и решительно пошел к машине.

Этот этап его жизни тоже окончен.

— А ведь права была твоя бабушка, — вдруг хохотнул Паша, закидывая коробку с вещами на заднее сиденье. Валера не пожелал расставаться со многими вещами и решил взять их с собой. — Я все же спиздил у неё золото.

В числе прочего в коробке лежали и все бабушкины украшения. Валера не захотел их продавать и решил положить на хранение в ячейку в банке, чтобы потом передать кому-то из более адекватных её родственников или своим детям.

— Ты собираешься избавиться от меня и забрать коробку себе? — улыбнулся он.

— Нет. Я про тебя говорю. Тебя я спиздил у неё, — шире улыбнулся Паша. — Ну золотко же.

— Ах ты льстец! — рассмеялся Валера. — И не стыдно так подлизываться?

— Не-а, — Паша обнял его за талию и мокро облизал щеку, высунув язык, как собака.

— Паш-а-а-а! — взвизгнул Валера, оглядываясь по сторонам. — Соседи увидят.

— А мы чё? Мы два друга, которые прикалываются. — Паша тоже огляделся и отпустил его. — Эх. Вот я раньше бы увидел такое — сразу доебался. А теперь хочу ебнуть тех, для кого это что-то противное. Что ты со мной сделал, Лерка?

— Воспитал в тебе толерантность! — самодовольно усмехнулся тот. — Всё, поехали уже. Надеюсь, отец не сменил замки.

— Да щас, сменит он. Вот увидишь, будет теперь тебя облизывать и говорить, что ты у него самый лучший, — фыркнул Паша, усаживаясь в машину. — Вот бабулька твоя учудила, конечно. Три ляма! А на учёбу почему тебе их не дала?

Валера сел на свое место и пристегнулся, анализируя бабушкин поступок.

— Для неё было важно, чтобы я поступил сам, своими силами, на бюджет, — наконец ответил он. — Она знала, что я хочу уехать. Наверное, она хотела, чтобы я всего добился сам, и английский сдал, и пробился на учебу по обмену, научился зарабатывать и крутиться. А она бы потом дала деньги на проживание и учебу.

— Пиздец, — цыкнул Паша, заводя мотор. — Знаешь, ты так её уважаешь, а я вот слегка... Охуел от её методов воспитания. Без обид, баб Марусь!

Валера хихикнул и погладил его по руке.

— А я рад таким методам. Я многому научился и ничуть не жалею, — он перевел взгляд на дом и последний раз помахал рукой пустому окну. — Прощай, ба. И спасибо. За всё.

Они двинулись с места, и вскоре дом остался позади.