Глава 21.

Артем :

Я всегда знал, что чемпионат - это не про скорость. Это про контроль. Про то, как ты держишь лицо, когда внутри всё горит, как ты улыбаешься спонсорам, когда хочется вцепиться кому-то в горло. Я усвоил эти правила с детства - в доме, где каждое слово отца было приговором, а каждая улыбка матери - спектаклем. Трасса стала моим единственным честным местом, единственным рингом, где я мог быть настоящим.

Марат поехал со мной.. Он был рядом. Пока правда, только на трибунах...

Врачи запретили ему пока садиться на байк и тренироваться как он умеет - перелом после той аварии ещё не сросся.... до конца.

Я видел, как он злился, когда я уезжал на квалификацию: губы поджаты, на скуле играет желвак, а в глазах - чёрная обида, которую он пытался спрятать за поцелуем.

«Привези мне победу», - сказал он, и это прозвучало как просьба о жизни.

Я обещал.

Трасса «Нева-Ринг» встретила меня влажным асфальтом и небом, затянутым серым, как наждачная бумага. Запах бензина и разогретой резины - единственный парфюм, в котором я узнавал себя.

Моя «Ниндзя» стояла в боксе, чёрная, отполированная до зеркального блеска, и я провёл ладонью по её баку, как по спине любимого человека...

- Сегодня мы покажем им, - шепнул я, и она ответила тихим урчанием двигателя.

Алина Зайцева появилась из-за угла, как трещина на свежем асфальте. Вся в белом, стерильная, идеальная - такая же фальшивая, как ее улыбка на фото. Она была пресс-атташе нашей команды, и я знал, что это она слила фотографии Марата и меня в пару таблоидов. Но доказательств не было, а без них я не мог тронуть даже пальцем эту гадину...

- Артёмчик, - пропела она, подходя ближе, и её духи заполнили воздух сладкой гнилью. - Как наш чемпион? Готов порвать соперников?

Я улыбнулся той улыбкой, которая никогда не касалась глаз.

- Всегда.

Она коснулась моего плеча, задержав ладонь на секунду дольше, чем следовало. Я почувствовал, как желчь поднимается к горлу. Эта женщина была ядовитой тварью, и наша общая история с Маратом была для неё лишь инструментом - она хотела его уничтожить, после отказа, а я стоял между ними, как щит...

ОН МОЙ....

- Удачи, - сказала она, и в её голосе скользнула издевательская нота. - Сегодня важный день.

Я проследил за ней взглядом, пока она шла через бокс, и что-то внутри меня сжалось. Не страх. Чутьё. То самое чувство, которое на трассе подсказывало мне, когда нужно обгонять, а когда притормозить. Оно не подводило меня никогда, и сейчас оно завыло сиреной в затылке.

Я решил проверить байк лично.

Механик Виктор уже возился с тормозами, и я подошёл, делая вид, что изучаю цепь. Всё выглядело нормально. Я проверил давление в шинах, уровень масла, крепление рамы, тросы газа и сцепления. В голове автоматически прокручивался чек-лист, которому меня научил отец - единственное, что он мне дал, кроме генов, которые я ненавидел.

И тут я заметил.

Передний тормозной шланг. Микроскопический надрез, почти невидимый глазом, но я увидел его - тонкую полоску, будто кто-то провёл по резине лезвием. Надрез был с внутренней стороны, в месте, где шланг крепился к вилке, - его невозможно было заметить при обычном осмотре. Но при торможении на высокой скорости, под давлением жидкости, он бы лопнул. Мгновенно. Полностью.

И я бы ушёл в стену на скорости двести пятьдесят.

Я поднял голову и встретился взглядом с Виктором. Тот побледнел, его руки задрожали, и он быстро отвёл глаза.

- Виктор, - сказал я, и мой голос прозвучал как лёд, разбивающийся о камень. - Отойди от байка.

Он попятился, забормотал что-то про то, что он ничего не знает, что он просто менял колодки, а я уже доставал телефон. В моей голове не было паники. Только расчёт. Только понимание, что кто-то пытался меня убить, и этот кто-то явно действовал не в одиночку.

Я нашёл запись с камер наблюдения за час до моего приезда. На ней было видно, как к моему боксу подошёл человек в кепке, оглянулся, провозился у байка пятнадцать секунд и исчез. Я увеличил кадр, и сердце пропустило удар.

Это был парень из команды Гончарова. Конкурента. Алина с ним разговаривала вчера в отеле.

Я закрыл глаза. Вдох. Выдох. Спокойствие - моё главное оружие. Я сделал вид, что ничего не заметил, улыбнулся Виктору, сказал, что всё в порядке, что мне показалось. Он вытер пот со лба, и я отметил это.

А затем я пошёл искать Алину.

Она стояла у административного корпуса, разговаривая по телефону, и я спрятался за стеной, слушая. Достаточно было трёх секунд, чтобы понять всё.

- ...да, всё сделано, - говорила она, и в её голосе звучало самодовольство, от которого у меня побелели костяшки пальцев. - После второго торможения он вылетит с трассы. Даже если выживет, карьера - конец. Никто не обгонит этот байк.

Мне не нужно было слышать больше. Я вышел из-за угла, и она увидела меня - замерла, телефон чуть не выпал из руки. Рот открылся, но я не дал ей произнести ни слова.

- Я всё слышал, - сказал я тихо, но в этом шепоте звучала сталь. - Ты ведь хотела убрать Марата - не вышло. И теперь решила избавиться от меня? Думала, я не замечу, да? Думала, я тупой богатенький сынок, который покупает победы?

Она попятилась, но я схватил её за руку, и мои пальцы сомкнулись, как тиски.

- Ты - ядовитая мразь, - процедил я, приближаясь к её лицу. - Ты посмела тронуть то, что принадлежит мне. Моего байка. Мою жизнь. Мою победу. И главное - ты посмела угрожать тому, кого я люблю.

Она попыталась вырваться, но я держал крепко. Впервые за долгое время я позволил себе злость. Не ту холодную, контролируемую, которая помогала мне на трассе. А ту, которая живёт в глубине, куда я не пускал никого. Кроме Марата. Он видел её и не испугался.

- Ты пожалеешь, - прошипела она. - Я всё расскажу. Про вас. Про вашу грязь.

Я улыбнулся. Это была самая страшная улыбка в моей жизни.

- Ты уже рассказала, - ответил я. - И ничего не изменилось. Он по-прежнему ждёт меня дома. Он по-прежнему любит меня. И я привезу ему эту победу. А ты... Ты останешься ни с чем. Нищим, злым, одиноким насекомым.

Она замахнулась - я перехватил её руку, прижал к стене и достал телефон. Включил запись. Её голос, её слова о надрезе, о том, что она наняла человека, - всё было зафиксировано.

- Полиция уже едет, - сказал я, глядя, как её лицо превращается в серую маску ужаса. - Я вызвал их, когда увидел надрез. Ты думала, я действую на эмоциях? Нет, милая. Я действую на фактах.

Она закричала. Я отпустил её, и она сползла по стене, как тряпичная кукла. Я смотрел на неё без жалости - только с презрением, которое накапливалось месяцами. Она разрушила не мою жизнь. Она пыталась разрушить мою любовь. И за это не было прощения.

Через сорок минут её увозили в наручниках под камеры, и весь паддок гудел, как потревоженный улей. Я стоял у своего байка, глядя, как механики спешно меняют шланг, и чувствовал странное спокойствие. Всё было кончено. Правда вышла наружу - яркая, как фотовспышка, и сожгла её дотла...

******

Трибуны взорвались ревом - звук, который я знал лучше собственного сердцебиения. Десять тысяч глоток, одно дыхание, один пульс. Я сидел на стартовой решётке, чувствуя, как вибрация «Ниндзи» проходит через позвоночник, и искал глазами одно лицо в этом человеческом море.

Марат был там - первый ряд, у самого барьера, в своей кожаной куртке, сжимая ограждение так, будто хотел вырвать его с корнем. Его волосы были собраны в небрежный хвост, на скуле горел румянец от холода, а в глазах плескалась такая буря, что я на секунду забыл, где нахожусь.

Он поднял руку - я увидел, как его губы шевелятся, и хотя рев двигателей заглушал всё, я прочитал по губам:

«Привези мне победу».

Я кивнул. Один раз. Так, как кивают только тем, кого готовы ждать вечность.

Красный свет. Жёлтый. Я сжал ручку газа, чувствуя, как адреналин обжигает вены, как мир сужается до трёх вещей - меня, байка и трассы. И её.

Зелёный.

Мир превратился в размытое пятно. Первый поворот - «Нева-Ринг» встречает меня гравием на апексе, и я закладываю «Ниндзя» так низко, что колено вжимается в асфальт, высекая искры. Соперник справа пытается выйти на внутреннюю - я закрываю траекторию корпусом, чувствуя его выхлоп на щеке. Он отстаёт. Они все отстают.

На третьем круге я краем глаза ловлю движение на трибунах - белое пятно, вскакивающее с места. Марат. Он не сидит. Он стоит, вцепившись в ограждение обеими руками, и я вижу, как он кусает губу - привычка, которую я подмечал тысячи раз и которая всегда говорит мне: «Я боюсь за тебя».

Боится.

Я добавляю газ.

Седьмой круг. Дождь начинает моросить - мелкий, холодный, как иглы. Асфальт становится скользким, и я чувствую, как заднее колесо теряет сцепление на выходе из «шиканы», но я держу байк, я держу его силой воли, силой той злости, что копилась годами, силой необходимости вернуться к нему целым.

Он смотрит. Он всегда смотрит. Это его способ быть рядом, когда тело не позволяет. Когда переломы и врачи приковывают его к креслу, а душа рвётся на трассу.

Последний круг. Я оторвался на полторы секунды - больше, чем достаточно. Но я не сбавляю. Я не умею сбавлять. Я выжимаю всё, что осталось, чувствуя, как двигатель воет на пределе, как вибрация проникает в кости, как мир превращается в один сплошной вопль скорости.

Финишная черта.

Стартовый флаг взметнулся - клетчатый, как шахматная доска, на которой я разыграл свою партию. Я сбросил скорость, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и поднял взгляд к трибунам.

Марат уже бежал.

Он перепрыгивал ограждения с грацией, которой позавидовал бы любой спортсмен, толкая зрителей, проскальзывая между ними, как чёрная молния. Его глаза горели - не от слёз, нет, он никогда не плакал при людях, - но я видел этот блеск, эту влагу, спрятанную за упрямо сжатыми губами.

Я остановил байк, снял шлем, и в ту же секунду он врезался в меня - всем телом, всей своей массой, всей своей неудержимой, дикой, обжигающей любовью.

- Ты... - выдохнул он, впиваясь пальцами в мою экипировку. - Ты сделал это. Ты сделал это, психованный ты гений.

Я рассмеялся - впервые за весь день, по-настоящему, не для камер. Я обнял его в ответ, притягивая к себе, чувствуя, как его сердце колотится в такт моему, как его дыхание смешивается с моим.

- Я обещал, - сказал я, уткнувшись носом в его волосы. - Я всегда выполняю обещания.

Он отстранился, глядя на меня снизу вверх - его глаза влажные, губы припухшие от того, как сильно он их кусал во время гонки.

- Когда-нибудь, - сказал он, и его голос дрогнул. - Когда-нибудь мы будем соревноваться с тобой. Вместе. На равных. Я выйду на эту трассу - и мы покажем им, что такое настоящий дуэт.

Я коснулся его лица, проводя большим пальцем по шраму на его брови - тому самому, который делал его несовершенным, а значит, настоящим.

- Нужно всего лишь подождать, - ответил я. - Чтобы ты до конца поправился.

Он усмехнулся - та самой усмешкой, от которой у меня подкашивались колени, когда мы впервые встретились на треке.

- Я люблю тебя, Артём. Даже когда ты ведёшь себя как заносчивый богатенький сынок.

- Я и есть заносчивый богатенький сынок, - ответил я, касаясь губами его лба. - Но только твой.

Пьедестал встретил нас шампанским, которое обжигало горло шипением, и вспышками камер, которые ловили каждое наше движение. Я стоял на высшей ступени, чувствуя тяжесть кубка в руках, но всё, что имело значение, стояло ниже меня, глядящий вверх с такой гордостью, что мне хотелось разорвать небо.

И тут я увидел его.

Отец.

Он стоял в толпе - слишком прямой, слишком высокий, слишком неподвижный среди кипящей массы людей. Его тёмный костюм выглядел неуместно на фоне кожаных курток и клетчатых флагов, а его лицо - застывшая маска, которую я научился читать с детства.

Гнев. Презрение. Недоверие. Всё в одном тяжёлом взгляде, устремлённом на меня.

Я отдал кубок Марату - пусть подержит, пусть почувствует его вес, - а сам двинулся сквозь толпу, чувствуя, как каждый шаг приближает меня к разговору, которого я избегал годами.

Отец не двинулся с места, когда я подошёл. Он просто стоял, глядя на меня сверху вниз, и я видел, как его кадык дёрнулся - единственный признак эмоций, который он себе позволял.

- Поздравляю, - произнёс он ровным, ничего не выражающим голосом.

- Спасибо, - ответил я так же ровно.

Тишина повисла между нами, как ржавый забор. Я слышал, как позади меня кричат болельщики, как играет музыка, как Марат смеётся с кем-то из механиков. Но здесь, в этом маленьком пузыре, не было ничего, кроме нас.

- Тот парень, - сказал отец, глядя куда-то за моё плечо. - Марат. Вы... вместе.

Не вопрос. Утверждение.

- Да, - ответил я, глядя ему прямо в глаза. - Мы вместе.

Отец молчал долго. Секунды превращались в вечность, и я уже готовился к взрыву, к потоку оскорблений, к холоду, который я знал так хорошо.

Вместо этого он произнёс:

- Твоя мать сказала, что ты выглядел счастливым. Когда он обнял тебя после финиша.

Я моргнул. Это было последнее, чего я ожидал.

- Она... смотрела? - спросил я.

- Она всегда смотрит твои гонки, Артём. Мы оба смотрим. - Он перевёл взгляд на меня - и впервые за двадцать два года я увидел в его глазах нечто, похожее на неуверенность. - Я не понимаю этого. Я не могу понять. Но я вижу, что ты не притворяешься. Не играешь роль. Ты живёшь. По-настоящему.

Я почувствовал, как что-то сжимается в груди.

- Отец...

- Я не говорю, что принимаю это, - оборвал он, поднимая руку. - Я стар. Я воспитан в других правилах. Но она права. Ты выглядишь счастливым - так, как не выглядел никогда за все годы, что я тебя знал.

Он сделал шаг вперёд - и, к моему полному шоку, положил ладонь мне на плечо. Тяжёлую, мозолистую, ещё крепкую, несмотря на возраст.

- Если он делает тебя счастливым, - сказал он, глядя мне в глаза, - значит, я был неправ. И я... учусь. Может быть, поздно. Может быть, слишком поздно. Но я учусь.

Я не знал, что ответить. Я не был готов к этому. Я готовился к битве, к войне, к защите своей любви с оружием в руках. Я не был готов к белому флагу.

- Спасибо, - выдавил я, и голос мой предательски дрогнул.

Отец кивнул, убрал руку и развернулся. Он уже сделал несколько шагов, когда остановился, не оборачиваясь.

- Привези его на ужин, - сказал он. - В воскресенье. Мать уже спрашивала, когда она сможет познакомиться с ним поближе.

Он ушёл - невозмутимый, прямой, всё тот же железный человек, который выковал меня. Но что-то в его походке изменилось. Что-то смягчилось.

Я смотрел ему вслед, пока он не растворился в толпе, и чувствовал, как что-то во мне отпускает - старое, тяжёлое, мешавшее дышать.

Сильные руки обвились вокруг меня сзади, и я почувствовал знакомое тепло - Марат прижался щекой к моей спине, прямо между лопатками.

- Всё в порядке? - спросил он тихо, почти касаясь губами моей куртки.

Я развернулся, притягивая его к себе, и поцеловал - долго, глубоко, не заботясь о том, кто на нас смотрит, что обо мне подумают, какие заголовки напечатают завтра газеты.

- Теперь - да, - ответил я, улыбаясь в его губы. - Теперь всё в полном порядке.

Он усмехнулся, и эта усмешка была ярче любых побед, громче любых трибун, значимее любых кубков...