Глава 9.

Марат :

Вкус его оставался на моих губах весь вечер, как проклятие, как самая сладкая отрава. Корица, дорогой кофе и что-то неуловимо его - чистое, холодное, словно зимний воздух на заре. Я облизывал губы, стирая его, но он въелся. Вцепился. Пи́рсинг в моем языке казался раскаленным, будто только что коснулся льда, который обжег.

Я лежал на матрасе в своей каморке над гаражом и смотрел в потолок, усеянный трещинами. «Ямаха» внизу тихо остывала после вечернего катания - я гонял по пустым дорогам, пытаясь выжечь из себя его образ. Не вышло. Каждый поворот, каждый рев мотора был лишь саундтреком к тому, как он стонал мне в рот. Как его идеальные пальцы вцепились в мою футболку. Как он ответил на мой поцелуй - сначала неумело, а потом с такой жадностью, что у меня до сих пор горит все внутри...

Весь вечер и всю ночь его вкус жил у меня во рту, как навязчивый припев песни, которую не выбросить из головы.

Дорогой кофе, тонкий оттенок сандала и дыма... и что-то ещё - тёплое, чистое, по-мальчишески растерянное. Его губы. Боже, эти губы. Они открылись под моим напором так доверчиво, так жадно, будто он ждал этого целую вечность и просто не смел начать первым...

Я - девственник. Глупый, двадцатилетний девственник, который целовал только девушек в подъездах пару раз, да и то ради пари. Но это... Это было иное. Я целовал его так, будто от этого зависела моя жизнь. И он ответил. Он, Артём Соколов, «Черный Призрак» с безупречной репутацией, сын олигарха, отвечал мне с такой же дикой, животной силой. Его неопытность была очевидна - губы дрожали, дыхание сбивалось, - но в этом была своя, чертовски возбуждающая чистота. Он горел. От моего прикосновения. От моего пирсинга. От меня.

«Я схожу с ума», - прошептал я в темноту, и эхо вернулось пустым холодом. Телефон лежал экраном вниз, но я чувствовал его тихую вибрацию каждые несколько минут. Он писал. Извинялся. Унижался. Я видел эти три точки в телеграме, которые появлялись и исчезали, будто он замирал в нерешительности, прежде чем отправить очередное «прости». Это сводило с ума. Этот красавец, этот холодный идол, был сейчас так же разбит, как и я. И мы оба знали почему...

Я сошёл с ума. Сижу в гараже, обхватив голову руками, а передо мной стоит моя «Ямаха» - горячая, немая, моя единственная семья. Она меня не осудит. Не спросит, почему я полез целовать своего самого принципиального соперника... Почему моя рука потянулась туда, к тому твёрдому, горячему бугорку в его дорогих джинсах, и я почувствовал, как он толкается мне в ладонь, словно прося большего. Я сходил с ума от этой мысли...

От того, как он смотрел на меня потом - испуганно, восхищённо, потерянно. Принц в замешательстве. Его бегство было не отвращением. Это был ужас перед самим собой. А я остался с этим взглядом, с этим вкусом и с каменной тяжестью между ног, которая не проходила до самого утра.

Утро пришло серое и бессмысленное. Я не спал. Просто лежал и слушал, как за окном начинается дождь, а потом стихает. Мое тело помнило все: жесткость его члена под ладонью, как он толкнулся в нее, потеряв контроль, теплоту его шеи под моими губами. Каждое воспоминание било током по нервам. Я встал под ледяной душ, чтобы остыть, но вода лишь разожгла огонь еще сильнее - капли стекали по коже, как его нерешительные пальцы.

К семи вечера я был на трассе. Пустой, мокрый асфальт блестел под редкими фонарями. Мой «Красный Дьявол» урчал рядом, теплое, живое существо. Я ждал, опершись на бак, и курил, наблюдая, как дым смешивается с паром от моего дыхания. Сердце колотилось так, будто я стоял на стартовой решетке, а не на пороге чего-то, что могло разорвать меня на части.

И вот он приехал. «Kawasaki» подкатила тихо, почти неслышно, в отличие от моего ревущего зверя. Он заглушил мотор. Наступила тишина, густая, как смола. Я не шевельнулся, только прищурился, следя за его движениями.

Он снял шлем. Потом - черную балаклаву, ту самую, что скрывала его лицо на всех гонках. И предстал передо мной - бледный, с темными кругами под глазами. Его светлые, идеально уложенные волосы были растрепаны, несколько прядей упали на лоб. Он выглядел так, будто тоже не спал всю ночь. Так, будто прошел через ад.

Он посмотрел на меня. Его синие глаза - обычно такие холодные и уверенные - были полны растерянности и того самого страха, что я видел вчера. Он дрожал. Слегка, почти незаметно, но я видел, как дрожит его рука, когда он ставил шлем на бак. Эта дрожь пробежала по мне, как электрический разряд. Боже. Он боится. Но пришел.

Я сделал шаг вперед. Потом еще один. Асфальт хрустел под моими ботинками. Он не отступил, только его взгляд замер, прикованный к моему лицу. Мы стояли в метре друг от друга. Я чувствовал его запах - теперь без шлема и балаклавы. Дорогой шампунь, чистый хлопок и едва уловимая нотка пота - не гонщика после заезда, а человека, которого мучает совесть.

- Ну что, Призрак, - мой голос прозвучал хрипло, незнакомо даже для меня. - Говори. Я слушаю.

Он проглотил. Кадык на его шее качнулся. Мне снова захотелось прикоснуться к этому месту, зажать его губами, почувствовать биение пульса...

*****
Артём :

Мои руки дрожали, когда я глушил двигатель - тонкая, предательская дрожь, которую я не мог остановить, будто все нервы вывернули наружу. Тишина после рева «Кавасаки» ударила по ушам. Он стоял там, прислонившись к своей «Ямахе», курил, и дым вился вокруг него короной грязного нимба. Мой шлем казался свинцовым, балаклава прилипла к лицу от пота - не от скорости, а от страха. От того, что я сделал. От того, что почувствовал.

Снимая шлем, я увидел, как он напрягся, будто дикий зверь, учуявший движение. Мои пальцы скользнули, и я чуть не уронил дорогую карбоновую каску. Позор. Я, всегда идеальный, сыплюсь на глазах у того, кто должен видеть меня только в пыли своего заднего колеса. Воздух ударил в лицо - холодный, сырой, пахнущий мокрым асфальтом и далеким дождем. И им. Сигаретами, бензином, дешевым одеколоном и чем-то диким, кожным, чисто маратовским.

Он сделал шаг. Мои ноги хотели отступить, но я вкопался в землю, ощущая, как дрожь поднимается от лодыжек к коленям. Он приближался, и с каждым его шагом мир сужался до точек: его карие глаза, темные, как старая смола, в которых плавали золотые искры от уличного фонаря. Длинные ресницы, влажные от вечерней сырости. Веснушки, рассыпанные по переносице и скулам - я никогда не замечал их раньше, они казались такими уязвимыми, детскими на его дерзком лице. И шрам. Тонкая белая ниточка над бровью, которая дернулась, когда наш взгляд встретился.

Он остановился так близко, что я чувствовал исходящее от него тепло, смешанное с запахом холода и металла. Его дыхание - неровное, слегка свистящее - коснулось моих губ. Тех самых губ, что вчера он раздавил своим ртом. Они горели до сих пор.

- Ну что, Призрак, - его голос был низким, хриплым от сигарет и чего-то еще. От напряжения. - Говори. Я слушаю.

Я проглотил ком в горле. Кадык дернулся, и я видел, как его взгляд прилип к этому месту, следя за движением. От этого взгляда по коже побежали мурашки, жаркие и стыдные.

- Я... - голос сорвался, звучал слабо, по-мальчишески. Я ненавидел себя в эту секунду. - Я не сбежал.

- А что это было? - он бросил окурок, раздавил его каблуком ботинка с таким свирепым хрустом, что я вздрогнул. - Испугался? Понял, что целовался с грязным уличным мотогонщиком, а не с какой-нибудь чистой девочкой из твоего круга?

Каждое слово било точно в цель. Я чувствовал, как краснею, жар разливается по щекам, шее, груди под плотной тканью гоночного комбинезона «Кавасаки». Он был прав. И не прав одновременно. Да, я испугался. Но не его.

- Ты не грязный, - вырвалось у меня тихо, и я сам удивился этим словам.

Он замер. Его глаза расширились, золотые искры в них вспыхнули ярче. Он не ожидал этого. Не ожидал, что его оскорбление я отращу так.

- Тогда чего? - он прошептал, наклонившись еще ближе. Наши лбы почти соприкасались. - Чего ты испугался, Артём? Скажи. Скажи, или я... - он не договорил, но его взгляд упал на мои губы, и мое дыхание перехватило.

Я закрыл глаза. В темноте снова вспыхнуло вчерашнее: его руки, вцепившиеся в мою куртку, его пирсинг, холодный и твердый, скользящий по моему небу, его низкий стон, когда я, потеряв всякий контроль, толкнулся в его ладонь. Позор. Дикое, всепоглощающее удовольствие. Ужас от себя самого.

- Я испугался этого, - я открыл глаза и посмотрел прямо на него. На его шрам, на его веснушки, на полные, чуть приоткрытые губы. - Испугался того, что почувствовал. Что... хочу еще.

Тишина повисла между нами, густая, звенящая. Где-то вдалеке просигналила машина. Капля дождя упала мне на щеку, потом еще одна. Он не отводил взгляда. Его лицо было искажено какой-то внутренней борьбой - злость, недоумение, желание.

- Хочешь еще, - повторил он без интонации, будто пробуя слова на вкус. - А что именно ты хочешь? Можешь сказать это вслух? Или только в своих фантазиях представляешь, как гоняешься за мной не по трассе?

Вызов. Опасный, прямой.

Мое сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовал, как горит все внутри, как будто он поджег фитиль, ведущий к самой моей сердцевине. Комбинезон внезапно стал тесным, невыносимо тесным в одном определенном месте. Я видел, как его взгляд скользнул вниз, заметил это. Уголок его рта дрогнул.

- Я... - я задыхался. Слова отказывались складываться. - Я не знаю, как это... называется.

Он рассмеялся. Коротко, хрипло, без веселья.

- Артём...- прошептал он, и его рука медленно, будто давая мне время отпрянуть, поднялась. Он не дотронулся до меня. Только провел кончиками пальцев в черной перчатке по моей щеке, чуть выше линии челюсти. Кожа под тканью горела. - Я научу. Если захочешь.

Его пальцы скользнули ниже, к шее, к воротнику комбинезона. Задержались на молнии. Она была застегнута до самого горла. Я замер, не в силах пошевелиться, наблюдая, как его карие глаза темнеют, становятся почти черными от какого-то дикого, хищного голода. Голода, который отвечал моему собственному.

- Скажи «стоп», - его дыхание смешалось с моим. - И я уеду. И мы забудем. Как будто ничего не было.

Я знал, что это ложь. Никто из нас ничего не забудет. Но это был выход. Чистый, правильный выход. Отступить. Вернуться в свой мир, где все понятно: соперничество, злость, холодная ненависть.

Я посмотрел на его губы. Вспомнил вкус кофе, корицы и дыма. Вспомнил, как он стонал.

И медленно, почти неверя сам себе, я отрицательно качнул головой.

Резкий звук расстегивающейся молнии разрезал тишину, громче, чем выстрел. Холодный вечерний воздух ворвался под ткань, коснулся моей горячей кожи. Он отстегнул ее только на несколько сантиметров, обнажив ключицы и начало груди. Его взгляд прилип к обнаженному участку кожи, и я видел, как его зрачки расширились.

- Вот так, - прошептал он, и его голос звучал уже иначе - густо, влажно, обещающе. - Не бойся. Я же сказал - научу...

И его рука, уже без перчатки (когда он успел ее снять?), легла на мое обнаженное плечо. Горячая, шершавая от мозолей, живая. Его большой палец провел по ключице, и все мое тело содрогнулось одним долгим, сладким спазмом. В глазах потемнело.

Боже. Боже правый. Такого я не чувствовал никогда.

Он видел это. Видел, как я таю, как дрожу под его прикосновением. Его улыбка стала мягче, почти нежной, и от этого стало еще страшнее, еще желаннее.

- Ты весь дрожишь, Тём, - он наклонился, и его губы коснулись моей щеки, чуть ниже виска. Горячее, влажное прикосновение.

Его губы скользнули к углу моего рта. Остановились в сантиметре от моих. Его дыхание, пахнущее табаком и мятой жевачки, стало моим дыханием. Я не мог думать. Только чувствовать: его руку на плече, его губы так близко, его твердое, горячее бедро, прижатое к моему. И дикую, всепоглощающую потребность закрыть эти последние сантиметры. Предать себя окончательно.

- Марат... - вырвался у меня стон, мольба, признание всего и сразу.

- Да, - прошептал он мне в губы. - Я здесь.

И он поцеловал меня. Уже не как вчера - яростно, с голодом. А медленно, глубоко, исследуя, как будто распутывая какой-то сложный узел. Его язык с холодным пирсингом скользнул по моей губе, попросил входа. И я открылся. Сдался. Позволил ему войти и утонул в этом поцелуе, в этом вкусе, в этом человеке, который разбивал меня на осколки и собирал заново, уже другим.

Мои руки сами нашли его талию, вцепились в его кожаную куртку. Я притянул его ближе, чувствуя, как каждое жесткое ребро молнии на его одежде отпечатывается на мне. Мы стояли посреди пустого шоссе, два соперника, два врага, слившиеся в одном поцелуе, который длился вечность и миг одновременно. Дождь усилился, запеленал нас мокрой дымкой, но нам было горячее пламени.

Он первым оторвался, тяжело дыша. Его лоб уперся в мой. Глаза были темными, серьезными...