Глава 10.
Артём :
Моя ладонь соприкоснулась с его щекой раньше, чем мозг успел обработать предательский сигнал. Резкий, хлёсткий звук ударил по пустому шоссе, отскочил от мокрого асфальта и вонзился мне в лёгкие. Марат замер, его голова дёрнулась в сторону, тёмные волосы хлестнули по лицу, и в золотистых глазах вспыхнуло что-то, что я не осмелился расшифровать.
- Ты... - его голос сел, хриплый, надломленный. - Ты серьёзно?!!
Я не мог смотреть на него. Не мог видеть отпечаток своей ладони, расцветающий красным на его смуглой щеке, не мог видеть эту смесь обиды и гнева, которая поднималась в нём, как вода в половодье.
Меня трясло.
Не от холода, не от дождя, который уже пропитал мой комбинезон и стекал по лицу солёными ручьями. От страха. От того, что я почувствовал. От того, как его язык с металлическим шариком пирсинга скользил по моему нёбу, как его рука горела на моей голой ключице, как его твёрдость - БОЖЕ, его твёрдость - прижималась к моему бедру, обещая то, чего я никогда не позволял себе даже представить...
Я..сам не понял, что сделал. В один миг его руки были на мне, его дыхание стояло в моём горле, и я тонул в этом - тонул, мать его, проваливался в него, как в жидкий асфальт. А потом страх взорвался в груди, липкий и панический, выстрелил в руку прежде, чем мозг успел остановить. Пощёчина. Громкая. Слишком громкая в тишине дождя. Я видел, как капли повисли на его ресницах, как земля приняла их в себя...
- Не трогай меня, - мой голос сорвался на хриплый, почти истерический крик. - Никогда. Слышишь? Никогда больше.
Я развернулся и побежал к своему чёрному «Кавасаки», молясь, чтобы ноги не подкосились, чтобы он не увидел, как я разваливаюсь на части. Руки тряслись, когда я натягивал шлем, пальцы скользили по застёжке, я чуть не рассмеялся - истерично, дико - от того, насколько это нелепо: я, «Чёрный Призрак», безупречный, собранный, горделивый сын богатых родителей, рассыпаюсь из-за одного уличного гонщика с веснушками.
- Артём! - его голос догнал меня, вцепился в спину стальными когтями. - Стой! Твою мать, стой!
Я вдарил по газу. Заднее колесо завизжало, брызнуло водой, и я вылетел на трассу, оставляя его - его лицо, его ладонь, ещё сжатую в воздухе, его распахнутые от шока глаза - позади. Шлем скрыл моё лицо, но не спас от собственных мыслей. Его губы. Горячие, настойчивые, умелые. Его язык с пирсингом, холодным и твёрдым, который он водил по моим зубам, по моему языку, заставляя меня терять контроль. Его тело, прижатое ко мне, мускулистое, гибкое, пахнущее дождём и бензином и чем-то диким. И его член. Я почувствовал его. Твёрдый, нетерпеливый. Он был возбуждён. Из-за меня. И мне ПОНРАВИЛОСЬ. Боже, как мне понравилось...
Я летел по мокрому асфальту, не чувствуя скорости, не слыша рёва мотора. Только его дыхание в ушах, только его руки на моей коже, только это дикое, запретное пламя в груди, которое я пытался залить дождём и скоростью. Трасса сужалась, расширялась, мир размазывался чёрно-белыми полосами света от фонарей. Я поворачивал руль, не думая, нырял в повороты на грани забвения, лишь бы заглушить мысль:
«Ты испугался. Ты ударил его. Ты сбежал, как трус».
Я жарил по мокрому асфальту, вжимая газ, и каждый поворот был попыткой вытрясти из головы его вкус. Но он не вытряхивался. Его губы. Господи. Его губы были горячие, требовательные, и когда он прижал меня к себе, я почувствовал - я почувствовал его твёрдость...
«Надо извиниться», - пронеслось в голове, и я тут же затоптал эту мысль, как гадюку.
Нет. Не надо. Это было ошибкой. Это было слабостью. Он - мой враг, мой соперник, уличный гонщик, который целуется, как падший ангел....
Мне понравилось, что этот уличный падший ангел хотел меня так, что дрожал, что он хотел меня - своего соперника, свою ненависть - так остро, что готов был трахнуть меня прямо у трассы, не разбирая, кто мы...
Мне не нужен этот яд в крови, эта отрава на губах. Забудь. Забудь. ЗАБУДЬ.
Я не заметил, как оказался у дома. Высокие ворота, идеальный газон, трёхэтажный особняк с колоннами - всё такое правильное, стерильное, холодное. Я заглушил двигатель и долго сидел, сжимая руль, вдохнуть-выдохнуть, вдох-выдох. Шлем не снимал. Внутри было темно и тихо, и только моё рваное дыхание отсчитывало удары сердца, которое никак не хотело успокаиваться.
Дома было пусто. Отец в командировке. Идеально. Идеальная тишина. Идеальное одиночество. Я содрал с себя мокрый комбинезон, бросил в угол, как сброшенную кожу, и рухнул на огромную кровать. Но сон не шёл. Губы горели. Ключица горела. Я прикасался пальцами к тому месту, где его рука лежала, и вздрагивал от собственного прикосновения.
Ночью поднялась температура. Сначала озноб, потом жар, потом пот, пропитавший простыни. Я отдавал себе отчёт, что залип под дождём, что организм проиграл ту битву, которую я проиграл ещё раньше. К утру я едва мог встать. Термометр показал сорок. Идеально. Просто великолепно. Я один в огромном особняке, с температурой, с разбитым сердцем - да, чёрт возьми, С РАЗБИТЫМ СЕРДЦЕМ, - с дрожащими руками и мыслями, которые превратились в песню, заевшую в голове. Его губы. Его пирсинг. Его стон. Его член. Его руки. Его глаза.
Я забылся тяжёлым, больным сном, в котором он стоял на том же шоссе, под дождём, и смотрел, как я уезжаю. А потом я просыпался, весь в поту, сжимая подушку, и понимал, что плачу. Срам. Какой стыд. «Чёрный Призрак» плачет из-за парня с веснушками...
День слился в кашу. Я метался между кроватью и ванной, глотал лекарства, которые находил на ощупь, сбивал температуру и снова её нагонял. Лёгкие горели, голова раскалывалась, каждый звук из вне отдавался в висках пульсирующей болью. Я потерял счёт времени. Может, это был второй день. Может, третий. Я лежал на кровати в одном белье, мокрый от пота, и смотрел в потолок, когда в дверь позвонили.
Звук был настойчивый, долгий, будто кто-то прижимал кнопку и не отпускал. Я застонал, натянул одеяло на голову. Звонок снова. И снова. Упрямец. Какого чёрта кому-то понадобилось в этот час? Я скатился с кровати, тело слушалось плохо, мотылялось, как у марионетки с подрезанными нитками. Ноги подкашивались. Я дошёл до двери, вцепился в ручку, чувствуя, что ещё секунда - и я упаду.
Я открыл дверь.
И мир качнулся.
Марат. Длинные тёмные волосы, мокрые от дождя. Кожаная куртка, блестящая от воды. Глаза - карие, с золотыми искрами, но сейчас они были тёмными, серьёзными, почти чёрными от тревоги. Веснушки на переносице выделялись на бледной коже. Шрам над бровью дёргался. Он смотрел на меня, и его взгляд расширялся - от удивления, от ужаса, от всего.
- Тём? - его голос донёсся до меня как сквозь вату. - Твою мать, что с тобой?
Я хотел ответить. Хотел сказать, чтобы он убирался, что я в порядке, что всё нормально, что мне не нужна его забота. Но воздух вырвался из лёгких, пол стал наклоняться, потолок развернулся. И я начал падать. Падать в бесконечную, мягкую темноту, где не было ни боли, ни гула в голове, ни его лица.
Моё падение оборвалось.
Тёплые, сильные руки поймали меня. Прохладные пальцы прижались к моей горячей щеке, к шее, проверяя пульс. Чей-то голос - низкий, голос, от которого мурашки бежали по коже, - говорил что-то, отчаянное и злое одновременно. Меня прижали к чему-то твёрдому, к чему-то, что пахло кожей, мокрой тканью и цитрусом от шампуня. И знакомо. Так знакомо, что у меня перехватило дыхание...
- Дурак, - услышал я сквозь пелену. - Господи, какой же ты дурак, Тём. Зачем я вообще нашёл твой адрес? Зачем приехал? Я ненавижу тебя. Ненавижу. Ты слышишь?
Но его руки бережно прижимали меня к себе, и его голос дрожал.
И я, проваливаясь в темноту, почувствовал, как его губы коснулись моего пылающего лба. Легко. Едва ощутимо.
- Живи, - прошептал он. - Просто живи....
Он нес меня так бережно, будто я был сделан из стекла. Я хотел сказать что-то резкое, послать его к чёрту, но язык прилип к нёбу, и из горла вырвался только хриплый, жалкий всхлип.
- Тише, - прозвучал его голос совсем рядом, над моим ухом, и вибрация прошла по всему телу. - Тише, Тём, я держу. Ты горишь, - сказал он тихо, без насмешки. - Совсем один....
- Я ударил тебя, - выдохнул я, и от собственной слабости защипало в глазах. - Прости. Это было... это было от страха.
Он улыбнулся криво, краешком рта, и в глазах его прыгнули золотые искры.
- Я догадался, Призрак, - голос у него стал низким, влажным, как летний воздух перед грозой. - Я тоже испугался. Ещё никого так не боялся, как боюсь тебя...
Его лицо приблизилось, размытое больным сознанием, но такое настоящее. Я позволил себе закрыть глаза и просто - чувствовать. Его дыхание. Его руку. Его близость.
- Ты придёшь в себя, - проговорил он, и в словах не было вопроса. - А потом мы поговорим. Так, как надо. Без трасс, без зрителей, без этих наших дурацких масок.
Я не знал, что ответить. Болезнь пеленой застилала мозг, но одно я знал точно: если он уйдёт, я снова сгорю в этой лихорадке. Один.
- Не уходи, - услышал я собственный шёпот, прежде чем жар окончательно забрал меня.
Он сжал мою руку в ответ. Марат.
Моя ненависть. Моё падение.
И вся ярость мира вдруг превратилась в что-то другое, чему у меня не было названия....
любовь?...