Глава 20.

Марат :

Прошло три недели с тех пор, как я выписался из той белой палаты, где мир перевернулся и приземлился на чёрный «Ниндзя» с синими глазами. Гипс сняли вчера - рука чесалась, ныла, но когда я сжал рукоятку своей «Ямахи», она отозвалась дрожью, как загнанный зверь, почуявший свободу. И мы поехали - я впереди, Артём за мной, не обгоняя, не дыша в затылок, а просто - рядом. Его чёрный байк в моём зеркале заднего вида - как тень, от которой не хочется убегать. Мы мотались по ночному городу до рассвета, и каждый поворот, каждая прямая - это был не заезд, а танец, где я наконец-то узнавал, каково это - когда тебя кто-то ждёт.
Сегодня дверь моей квартиры хлопнула без звонка.

Алина Зайцева.

Ноги от ушей, улыбка на полмиллиона, в руках - телефон, как змея, готовая ужалить...
Алина была красивой. Чёртовски красивой, в той стерильной, глянцевой манере, которая когда-то заставляла мою кровь закипать. Теперь она стояла на пороге моей квартиры, и её идеальный макияж не мог скрыть яда в глазах.

- Маратик, - пропела она, присаживаясь на край моего дивана, - а я знаю, что между вами.

Я напрягся. Внутри - татуировка на плече вспыхнула, как будто кто-то ударил по зажигалке.

- Не знаю, о чём ты, - бросил я, не глядя на неё. Я всегда был дерзким, но сейчас во рту было сухо.

Она усмехнулась и повернула телефон. На экране - мы с Артёмом, замерли в поцелуе, как в самом лучшем и самом страшном кадре моей жизни....

- Я знаю про вас, - сказала она, и эти слова упали в тишину, как камень в болото. В её руке блестел телефон, и на экране, словно приговор, горело фото. Мы с Артёмом. Поцелуй...

Холодок пробежал по позвоночнику, но я не позволил ему добраться до лица.

- Эта фотография, - начала она, и её голос сочился патокой, - попадёт в сеть. К твоим фанатам. К его родителям. В спонсорские контракты, которые разорвутся, как нитки. Либо ты мой, Марат, либо все узнают, что Красный Дьявол - не такой уж и красный.

Я смотрел на неё, и вместо страха чувствовал только... пустоту. Раньше я бы взорвался, вспылил, вышвырнул бы её, не думая о последствиях. Но три недели, проведённые с Артёмом, что-то во мне изменили. Может быть, переломы зажили не только в костях.

- Знаешь, Алина, - сказал я медленно, чувствуя, как слова наливаются тяжестью, - ты думаешь, это меня сломает. Но ты не знаешь одного.

Она смотрела на меня, прищурившись.

- Мне плевать.

Я подошёл ближе, и теперь уже она отступила на шаг, потому что в моих глазах не было истерики, не было страха. Была только уверенность. Впервые за двадцать лет жизни - настоящая, выкованная не на трассе, а в тишине ночных разговоров.

- Ты не понимаешь, что это такое - когда человек принимает тебя целиком. Со шрамами, с дерзостью, с этой чёртовой татуировкой, которая выгорает, когда он рядом. Когда его касание - как заземление. Когда его запах - как дом, которого у меня никогда не было. И если весь мир узнает - да пусть. Пусть горит. Я буду держать его за руку, пока всё не сгорит дотла.

Она побледнела. Но упрямство - это то, что я знаю хорошо. Оно цепляется за жизнь, как пересохшая резина за асфальт.

- Ты этого не сделаешь, - прошептала она, но в её голосе уже не было патоки. Только гниль. - Ты слишком гордый.

Я расхохотался. Коротко, резко, как выхлоп на полном газу.

- Гордый? Я - парень, который всю жизнь мечтал только об одном - чтобы кто-то посмотрел на него и увидел не «Красного Дьявола», не чемпиона, не шрам на брови, а его. И когда этот кто-то появился - ты думаешь, я испугаюсь тебя? Съешь мои шины, детка. Прожуй. Может быть, станет легче.

Она попятилась к двери, и в её глазах я увидел, как её план рушится. Она рассчитывала на слабость, а нашла сталь.

- Убирайся, - сказал я, и в моём голосе не было злости. Только усталость. - И делай, что хочешь. Но знай: если ты хоть пальцем тронешь его - я разберу тебя по винтикам. Медленно.

Она вылетела из квартиры, хлопнув дверью, и тишина, которая осталась после неё, была тягучей, как мазут. Я стоял посреди гостиной, слыша, как стучит сердце в висках, и впервые за долгое время не знал, что делать. Не выходил на трассу, не садился на байк. Просто стоял, глядя на закат за окном, и ждал.

Артём приехал через два часа. Я услышал его шаги ещё на лестнице - узнал бы их из тысячи: уверенные, но на этот раз слишком быстрые.

- Марат, - сказал он с порога, и в его глазах стояла буря. Светлые волосы растрёпаны, на скуле - свежая царапина, будто он с кем-то боролся. Или с чем-то. - Я слышал, что она была. Что она сказала?

Я не ответил. Вместо этого подошёл и взял его лицо в ладони, чувствуя, как под пальцами бьётся его пульс - быстрый, как на последнем круге.

- Мне плевать, - сказал я. - Слышишь? Мне. Плевать. На неё. На её фото. На весь мир. Я хочу только одного.

Его глаза расширились, и я увидел в них тот страх, который он носил внутри - страх, что я струшу, что выберу репутацию вместо него, что брошу его на обочине, как сломанный байк.

- Ты не сбежишь, - прошептал он, и это был не вопрос.

- Никогда, - ответил я, и в этом слове было столько обещаний, что хватило бы на тысячу жизней.

Он поцеловал меня первым. Или я его. Неважно. Важно, что его губы были требовательными, отчаянными, как будто он пытался выпить меня целиком, и я тонул в этом, как тонут в последнем повороте, когда знаешь, что уже не спастись - и не хочешь спасаться.

Мы не дошли до спальни. Упали на диван, спутанные, жадные, сдирая друг с друга одежду с тем отчаянием, которое копилось три недели, всю жизнь. Его кожа была горячей под моими ладонями, и каждый миллиметр её отзывался током в моих пальцах.

- Я думал, что потеряю тебя, - выдохнул Артём, и его голос дрожал. - Когда узнал, что она была здесь...

- Никогда. - Я провёл губами по его шее, чувствуя, как он выгибается навстречу. - Слышишь? Ты - моя единственная финишная черта.

Его руки скользнули под мою футболку, и я зашипел от удовольствия, когда его пальцы прошлись по татуировке. Пламя. Глупо было выбирать язык пламени, когда теперь я знал, почему. Потому что оно всегда рисовало путь к нему.

Время потеряло смысл. Был только он - его дыхание, его сбивчивые стоны, его пальцы, вцепившиеся в мои плечи, когда я вошёл в него. Тесно. Горячо. Настолько идеально, что у меня потемнело в глазах.

- Марат... - выдохнул он, и в этом слове было всё: доверие, страх, желание, любовь. Всё, что я, сирота, у которого никогда не было семьи, кроме мотоцикла, находил теперь в каждом его вздохе.

Я двигался медленно сначала, позволяя нам обоим привыкнуть к этому - к близости, к которой мы шли сквозь грязь, скандалы, аварии и ненависть. Его ноги обвились вокруг моей талии, и я чувствовал, как он подстраивается под мой ритм - идеально, как подстраивается к повороту, где мы однажды едва не убили друг друга.

- Быстрее, - попросил он, и этот хриплый шёпот сломал во мне последний предохранитель.

Я вбивался в него, чувствуя, как мир за пределами этого дивана исчезает. Не было Алины. Не было её угроз. Не было спонсоров, контрактов, репутации. Был только он - и я в нём, и это было правильнее, чем всё, что я делал за свои двадцать лет. Его стоны стали громче, пальцы впились в мою спину, и я чувствовал, как он приближается к краю.

- Вместе, - выдохнул он, и это было и мольбой, и приказом.

Я склонился, прижавшись губами к его губам, и когда он кончил, сжимаясь вокруг меня, я последовал за ним, разбиваясь о его тело, как волна о скалу - не разрушаясь, а заново рождаясь.

Мы лежали, спутанные, мокрые, тяжело дышащие, и тишина вокруг была уже не тягучей, а светлой. Я перебирал его светлые пряди пальцами, глядя, как за окном догорает закат.

- Пусть делает, что хочет, - сказал я тихо. - Пусть весь мир узнает. Я устал прятаться.

Артём повернулся ко мне, и в его синих глазах отражался огонь заката.

- Ты не пожалеешь? - спросил он, и в этом вопросе была вся его уязвимость, вся его хрупкость, которую он прятал за льдом.

Я усмехнулся, поцеловал его переносицу.

- Единственное, о чём я жалею, - это что не понял этого раньше. Что потратил столько лет, гоняясь за скоростью, когда всё это время мне нужно было гоняться только за тобой.

Он улыбнулся - той улыбкой, которая доставалась только мне, - и я понял, что, что бы ни случилось дальше, мы пройдём через это вместе. По одной дороге. По одному пеплу. Два идиота, которые наконец-то перестали врать.