Глава 19.

Марат :

Свет резанул по глазам, даже сквозь закрытые веки - белый, стерильный, беспощадный. Я попытался пошевелиться, и мир взорвался болью: рука горела огнём, голова раскалывалась, будто кто-то въехал в неё на полной скорости. Потом память вернулась - тот поворот, тот чёртов поворот, где переднее колесо потеряло сцепление с асфальтом, и земля рванула навстречу со скоростью двести километров в час.

Я открыл глаза и увидел его.

Артём спал на стуле, согнувшись в три погибели, моя рука - в его руках, как будто он боялся, что я растворюсь, превращусь в утренний туман. Его светлые волосы растрепались, потеряв свою идеальную укладку; тёмные ресницы дрожали, будто ему снился тот же самый поворот, та же самая авария. Он не был похож на «Чёрный Призрак» - хладнокровного убийцу трассы, идеального, недосягаемого. Он был просто мальчишкой, который всю ночь просидел на дешёвом пластиковом стуле, охраняя мою глупую жизнь.

- Бедный мой мальчик, - прошептал я, и голос прозвучал как скрежет металла.

Он дёрнулся, и моё сердце подпрыгнуло куда-то в горло. Я не был готов к его пробуждению. Я никогда не был готов к нему - ни на трассе, когда его чёрный «Ниндзя» дышал мне в затылок в последнем повороте, ни здесь, в этой белой палате, где от его близости воздух становился электрическим.

Я должен был просто закрыть глаза и притвориться спящим, вести себя как обычно: колко и дерзко. «Будешь охранять меня? Не дождёшься, придурок». Но язык не слушался, и вместо этого я смотрел на его пальцы - длинные, сильные, такие, что умеют выжимать из байка последние лошадиные силы - и понимал, что не хочу, чтобы он отпускал мою руку.

Он открыл глаза, и в их синеве было столько всего, что у меня перехватило дыхание: тревога, усталость, и что-то ещё, тёмное, тягучее, от чего я резко почувствовал, что татуировка на плече горит.

- Ты идиот, - сказал он, но голос был не колючим, а мягким, как будто он за ночь истратил весь свой лёд.

- Сам такой, - ответил я, удивляясь, что вообще могу говорить.

Он сжал мою руку, и боль от перелома усилилась, но мне было наплевать. Потому что его прикосновение было как ток, заземление, которого у меня никогда не было. Всю жизнь я искал это чувство на трассе - когда скорость забирает тебя целиком, и в визге резины тонешь собственное одиночество. А оно, оказывается, сидело рядом на пластиковом стуле, с тёмными кругами под глазами, и сжимало мою руку так, будто я - единственное, что у него есть.

- Я слышал тебя, - сказал я вдруг, потому что не умел ждать. Я всегда был дерзким, всегда бил первым, всегда лез туда, куда не просили. - Ночью. Ты говорил со мной.

Артём дёрнулся, как от пощёчины, и попытался отнять руку - но я, дурак с переломом и сотрясением, вцепился в него мёртвой хваткой.

- Не смей, - выдохнул я, глядя ему в глаза и не узнавая собственный голос. - Не смей отворачиваться. Не после того, как ты всю ночь держал меня за руку. Не после того, как ты сказал...

- Я не говорил ничего, - перебил он, и это было так непохоже на него - холодного, расчётливого, всегда контролирующего ситуацию. - Тебе приснилось.

- Про Алину, - продолжил я, чувствуя, как внутри разгорается пламя, ярче, чем моя татуировка. - Про то, как ты не спишь с ней, потому что запах не тот. Вдох - я. Что? Не ожидал, что я услышу?

Тишина между нами стала густой, как смола. Слышно было только, как стучит мой пульс - или его? - и как за окном где-то далеко сигналит мотоцикл, чужой, не наш, напоминающий, что мир за пределами этой палаты не остановился.

Артём...смотрел на меня, и в его синих глазах рушились все стены, которые он строил годами. И впервые я увидел его настоящего - не «Черного Призрака», не сына богача, бунтующего против папочки, а мальчишку, который боится, что его отвергнут. Который так привык подбирать чужие слова, что забыл, каково - говорить свои.

- Ты всё испортил, - сказал он наконец, и в его голосе было столько горечи, что у меня защемило сердце. - Мы должны были ненавидеть друг друга. Это было просто. Это было безопасно.

- Мы и ненавидим, - сказал я, но мои пальцы всё ещё сжимали его руку, и мы оба знали, что я лгу. - Ненависть - это когда хочется убить. А я, когда закрываю глаза, представляю, как ты врезаешься в меня в последнем повороте, и мне почему-то не страшно. Мне хочется, чтобы мы упали вместе. Чтобы никто из нас не поднялся первым. Ты знаешь, что это значит?

В его глазах - вспышка. Понимание. Тоже, что пришло ко мне только сейчас, когда он сидел рядом со мной, сопящий, несчастный, прекрасный несмотря ни на что.

- Это значит, что мы оба идиоты, - сказал он тихо. - Это значит, что мы разобьёмся вместе.

- Значит, разобьёмся, - согласился я и улыбнулся - так, как не улыбался никому и никогда. Какой-то из моих зубов, видимо, был сломан, и улыбка вышла кривой и окровавленной. - Но потом, - добавил я, чувствуя, как по телу разливается жар от его близости, - я снова встану. И заберу тебя с собой. Даже если ты будешь сопротивляться.

Артёммолчал. А потом наклонился - и я почувствовал запах его кожи, чистый и резкий, так отличающийся от моего, пропитанного потом и бензином, и мне показалось, что я понял, каково это - что-то настоящее. Его дыхание коснулось моего лба, и я зажмурился, не выдержав этого электричества.

- Я вытащу тебя отсюда, - сказал он едва слышно, - и мы больше никогда не будем гоняться друг с другом.

Я открыл глаза и столкнулся с его взглядом. Он не шутил. В его глазах - обещание, грех, приговор.

- А на что будем? - спросил я, чувствуя, как его второе сердцебиение - в моём пальце - пульсирует всё быстрее.

- Узнаешь.

Он наклонился и поцеловал меня - или я его? Когда его губы коснулись моих - моей крови, моего перелома, моего чёртового хаоса - мир за пределами этой палаты сгорел дотла. Мы остались вдвоём, посреди белых стен и лжи, два врага, которые оказались чем-то большим. Я почувствовал его язык, его дыхание, его отчаянную, хрупкую нежность - и внутри меня взорвалось то, на что всегда был способен только двигатель моего байка.

Когда мы оторвались друг от друга, я, дурак, выглядел, наверное, как полный кретин. Сердце стучало, как в самом крутом заезде, и я понял, что никогда - слышишь, никогда - не испытывал ничего подобного. Ни одна девчонка, ни одна трасса, ни одно моё безбашенное безрассудство не приносили такого выброса адреналина.

- Мы не должны, - прошептал Артём, но не отстранился, сидел рядом так близко, что я чувствовал жар его тела даже через больничное одеяло. - Марат, мы не должны...

Я положил ладонь - ту, что была в гипсе, бесполезную, дурацкую - на его колено. Вот так. Знаешь, всё то, что разрушало всех нормальных людей, всё то, что я должен был ненавидеть в этом мире - я теперь видел только в нём. И мне было плевать.

- Я решил, - сказал я, чувствуя, что впервые в жизни говорю правду, которая важнее всякой гонки. - Я решил, что хочу упасть только вместе с тобой. И этого достаточно, чтобы остальное стало деталями. Понимаешь? Не важно, что скажет мой папа. Не важно, кто что подумает. У нас есть одна жизнь, один мотоцикл, и я больше не хочу тратить её на то, чтобы притворяться, что я ничего не чувствую.

Он посмотрел на меня. И в его взгляде было всё - страх, надежда, желание, ужас. И в конце концов - что-то вроде принятия.

- Я тоже, - сказал он. И больничный запах стал казаться почти сладким, почти родным. - Я тоже решил.

В палате было тихо. Слышно было только, как снаружи за окном заводится чей-то мотоцикл - ровный, мощный рёв, зовущий куда-то вперёд, где нас не было и не будет, но где мы будем искать себя. Я сжал его руку - левую, здоровую - и улыбнулся, глядя на него, на это своё безумие, на свою трассу, на своего человека.

- Тогда мы идиоты, - сказал я. - Но, может быть, идиоты вместе. А это уже победа.