Глава 12.

Артём :

Два дня. Сорок восемь часов, в течение которых моя стерильная белая крепость превратилась в поле боя - и я сдавался без единого выстрела. Марат приходил каждое утро, ломал мои замки своим наглым стуком, врывался в тишину, как торнадо, и заполнял её запахом кофе, табака и чего-то такого живого, что у меня кружилась голова ещё до того, как он касался меня....

А он касался. Постоянно. Подавая тарелку, поправляя одеяло, стирая пот со лба - его пальцы находили тысячу предлогов, чтобы обжечь мою кожу. Я сходил с ума. Я, чёртов «Чёрный Призрак», холодный расчётливый гонщик, таял, как восковая свеча, под его карими глазами с золотыми крапинками.

Он появился на пороге в шесть утра. С пакетом, в котором звенели банки и что-то шуршало - как будто я вообще мог есть в таком состоянии. Я лежал на диване, укутанный в плед, и смотрел, как «Красный Дьявол» раздевается в моей прихожей, вешает куртку на крючок, снимает ботинки. Хозяйский. Словно это его квартира, его диван, его я.

- Ты опять, - прохрипел я, хотя горло уже не болело.

- Я всегда опять, - он ухмыльнулся, и эта ухмылка ударила мне в живот горячей волной. - Суп принёс. Бабушкин рецепт. Ну, типа, нашёл в интернете.

Каждый день одно и то же. Он приходил, молча готовил, садился рядом и смотрел, как я ем. Его глаза - карие с золотыми крапинками - бегали по моему лицу, как будто он боялся пропустить момент, когда я снова начну разваливаться. Он поправлял мне подушку, касался лба тыльной стороной ладони, ворчал что-то про мою «аристократическую морду» и «дурацкие белые стены».

На второй день я не выдержал. Когда он убирал тарелку, я схватил его за запястье. Грубо. Резко. Как хватают за тормоз перед пропастью.

- Зачем ты это делаешь?

Марат замер. Смотрел на мои пальцы, сжатые на его коже, и молчал. Потом медленно поставил тарелку обратно, повернулся и сел рядом. Так близко, что я чувствовал жар его тела сквозь ткань футболки.

- Потому что я без тебя - как без мотора, Соколов, - его голос был низким, рваным, как будто каждое слово давалось с трудом. - Я заглохну. Понял?

Я не понял. Вернее, понял слишком хорошо - настолько, что стало страшно. Не от его слов, а от того, что моё сердце отозвалось на них, как трек на стартовый выстрел. Я потянулся к нему. Сам. Не думая. Он тоже. Наши губы встретились, и мир взорвался.

Это не был поцелуй. Это было столкновение. Два болида на трассе, влетевшие друг в друга без тормозов. Его руки в моих волосах, мои пальцы в его тёмных прядях, его язык - дерзкий, требовательный, - и мой, отвечающий с той же жадностью. Мы целовались, как утопающие хватают воздух, как будто за стенами этой квартиры не было ничего - ни трассы, ни соперничества, ни родителей с их проклятыми ожиданиями. Только мы.

- Тём, - выдохнул он между поцелуями, и его голос дрожал. - Тём, блять, я думал, ты меня ненавидишь.

- Ненавижу, - соврал я и снова впился в его губы.

Суп остыл на столе. Мы целовались до темноты - то сбиваясь в дыхании, то замирая, то смеясь над глупостью момента. Марат гладил мой позвоночник, как будто считал позвонки, и я таял под его пальцами, как воск. А потом случилось то, что случилось.

Диван. Вечер. Мы лежали голова к голове, его рука на моей груди, наши дыхания сливались в один ритм. Я чувствовал его возбуждение - и своё собственное, твёрдое, настойчивое, упирающееся в шов джинсов, - и не знал, что делать. Я никогда не знал. Двадцать два года, чемпион, «Чёрный Призрак», а сердце колотилось, как загнанный зверь, при одной мысли о том, что должно последовать.

Марат, будто прочитав мои мысли, опустился ниже. Его губы скользнули по моей шее, оставляя влажную дорожку, пальцы расстегнули пуговицу на моих джинсах - медленно, как будто он наслаждался каждым миллиметром обнажающейся кожи. Я замер. Всё во мне кричало остановить его, спрятаться, сбежать - но тело не слушалось. Мои бёдра приподнялись, прижались к его ладони, и я услышал собственный стон - чужой, непривычный, постыдный и сладкий одновременно.

- Можно? - спросил он, глядя мне в глаза. Такими серьёзными глазами, что я увидел в них всё: страх, желание, отчаянную нежность.

Я кивнул, не в силах говорить. Он потянул джинсы вниз - вместе с бельём, обнажая меня целиком, - и на мгновение замер, рассматривая, как будто я был произведением искусства. Я чувствовал его взгляд на своём члене - твёрдом, влажном от предэякулята, - и внутри всё сжималось от стыда и возбуждения.

- Красивый, - прошептал он, и от этого слова мои пальцы вцепились в подушку. - Ты весь - красивый.

Он наклонился. Его горячее дыхание обожгло головку, и я зажмурился, выгнувшись навстречу. А потом его язык коснулся меня - влажный, скользкий, - и мой мир раскололся на осколки. Он обводил головку кругами, дразнил, втягивал в рот - медленно, глубоко, так, что я чувствовал, как его горло сжимается вокруг меня. Я застонал - громко, отчаянно, не стесняясь больше ничего.

- Да, - выдохнул я, зарываясь пальцами в его тёмные волосы. - Да, Марат, пожалуйста...

Он услышал. Взял глубже. Рукой сжал основание, двигаясь в такт с губами, и я рассыпался на атомы, кончая ему в рот - горячо, долго, с дрожью, сотрясающей всё тело. Он проглотил всё до капли, поднялся ко мне - и я увидел его губы, влажные, припухшие, изогнутые в улыбке.

- Мой, - выдохнул он.

- Твой, - я выдохнул в ответ, и это слово сорвалось с губ легче, чем воздух.

Он лёг рядом, прижался, обнял, спрятал лицо в изгиб моей шеи. Мы молчали. В ушах звенела тишина, а в груди - симфония. Я чувствовал его сердцебиение, такое же бешеное, как моё, и впервые в жизни не хотел никуда бежать. Марат поднял голову, посмотрел на меня своими пьяными глазами и прошептал, касаясь моих губ:

- Это только начало, Соколов.

Я закрыл глаза. Мир покачнулся, но я держался - за него, за нас, за это безумное, невозможное что-то, что нас теперь связывало. И впервые за долгое время позволил себе поверить, что падать - не страшно. Если падать вместе с ним.