Глава 11.

Марат :

Он упал - и моя вселенная схлопнулась до этого мгновения. До его мокрых светлых волос, коснувшихся моих ладоней, до его прерывистого дыхания, разбивающегося о мою грудь. Я не думал. Я вообще не умел думать, когда дело касалось его. Я поймал внезапно хрупкое тело и прижал к себе с такой силой, словно хотел впечатать его под кожу. Его голова безвольно откинулась, и я увидел бледные губы, приоткрытые, как у рыбы, выброшенной на берег.

- Дурак, - прошептал я, и внутри что-то болезненно сжалось. Я провёл ладонью по его лбу - горячему, словно выхлопная труба после заезда. - Ты горишь, Призрак...

В ушах звенело от его шёпота про прощение, про страх. А я стоял, держа его, и чувствовал, как жар пробивается сквозь мокрую футболку. В моих руках был этот белобрысый аристократ - тот самый «Чёрный Призрак», который лишал меня сна и покоя каждый божий день. И теперь он нёс бред о моих веснушках и своих сломанных ребрах. Я ненавидел его. Как же я его ненавидел - той особой ненавистью, что сжигает изнутри, превращая всё остальное в пепел.

Я втащил его квартиру - этот мраморный склеп, пахнущий дорогим паркетом и одиночеством. Уложил на диван в гостиной, а сам метался по комнатам, хватая всё подряд: аптечку, порошки, воду. Мои руки тряслись. Я - «Красный Дьявол», гроза всех трасс - дрожал, как щенок, перед этим бледным лицом с такими по-детски пухлыми губами, обветренными ветром...

Я вызвал медиков. Долго, с матами, объяснял адрес. Прижал трубку плечом, продолжая пальцами щупать пульс на его запястье. Слишком частый. Слишком горячий. Врачи приехали за десять минут. Старая женщина с усталыми глазами смерила температуру, пахнувшую сорока градусами, и сделала укол - осторожно, профессионально. Я стоял в стороне, сжав руки в кулаки, и впервые в жизни молился о том, чтобы чужая боль ушла.

- Будет спать, - сказала она на прощание, когда я провожал её к двери, скомкав в кармане купюры, которые, надеюсь, выглядели благодарностью. - Смотрите, чтобы не срывался с постели.

Я закрыл дверь и вернулся к нему. Артём. «Чёрный Призрак». Сын олигарха, лишивший меня сна.. Он был на огромной кровати в своей комнате - я всё же нашёл её, потому что он оказался на втором этаже, в комнате с видом на сад. Белые простыни, белые стены, белый потолок. Стерильная, холодная красота. Всё в этом доме было белым, и только он - светлый, как луч, - лежал на этом фоне, словно сам был продолжением этой стерильности...

Я сел на край кровати. Держал его ладонь в своей, гладил пальцы, такие нежные для гонщика - настоящий пианист бы позавидовал, - и чуть слышно, раз за разом, повторял :

- Тём, ты дурак. Тём, зачем я приехал. Тём, ты слышишь... ты слышишь меня?

Он вздрогнул во сне. Причмокнул губами, как ребёнок, и я замер, откровенно пялясь на это движение...

Член во мне ожил мгновенно - предательский, настойчивый стояк, который я пытался спрятать за скрещенными ногами. Но мой мозг, лихорадочно соображающий, выдал всего одну мысль...

Я хочу его.

Я хочу его так, что готов умереть. Я хочу стоять на коленях между его ног, смотреть снизу вверх на его бездонные глаза и быть его падшим ангелом, его тенью, его парнем блять - чем угодно, лишь бы он...

Я не удержался. Я.... подавшись вперёд, я коснулся его губ. Просто мазнул своими по его - горячим, обветренным, родным. И меня коротнуло. Огненной вспышкой от пупка до макушки. Я целовал его так, будто это единственное прикосновение в мире, которое имеет значение. Не в жар бредовый - в нежность. В соль. В горечь и медовую сладость его дыхания.

- Мой, - выдохнул я хрипло. - Ты мой...блять..мой..

Затем я лёг рядом с ним. На кровати, прижавшись к его спине, вдыхая его запах - лекарства, пот и лёгкие нотки мятного геля для душа, - обнял его за талию и позволил себе просто быть. Мои пальцы сжали уже обычную футболку, под которой проступала лихорадочная теплота. Его волосы щекотали подбородок. Я зажмурился, чувствуя, как сердце успокаивается только от того, что он дышит.

Кровать пахла его одиночеством. Но я согрел её - своим телом, своей дерзостью, своим отчаянным «не уходи». Пусть он просыпается и прогоняет меня. Пусть кричит и бросается подушками. Я не уйду. Не теперь. Когда сжимаешь в руках всё своё падение и спасение одновременно - хочется удержать это до последнего.

Я прижался губами к его затылку и прошептал в светлые пряди, без надежды быть услышанным:

- Если ты сгоришь - я сгорю с тобой.

И, не отпуская его, даже когда сон накрыл меня, я понял: эта гонка - самая главная в моей жизни. Я никогда не финиширую, пока он не станет моим...

А он вдруг прошептал : - Ты мой...Марат....

И я ахуел...

*****
Артём :

Я очнулся от запаха. Не от боли в рёбрах, не от жара, плавящего кости - от запаха тостов и яичницы, ворвавшегося в мою стерильную белизну, как грязный уличный ветер. Мои веки дрогнули, и первое, что я увидел, - потолок. Белый. Второе - подушку, пахнущую чужим потом, табаком и чем-то горько-сладким, отчего внутри всё сжалось.

Я попытался сесть - и взвыл. Рёбра отозвались адской болью, прострелившей от позвоночника до ключицы. На тумбочке стояли стакан воды, блистер с таблетками и... термометр? Я тупо смотрел на этот медицинский хаос, пока до меня не дошло: он был здесь. Ночью. Марат. «Красный Дьявол» сидел на моей кровати, щупал пульс, творил какую-то дичь - и я ничего не помнил, кроме его рук, державших меня в ливне, и его голоса, рваного, как звук мотора перед переключением передачи.

С кухни донеслось шипение масла. Я замер, прислушиваясь к шагам - тяжёлым, уверенным, хозяйским. Он. В моём доме. Готовит еду. Блять, это сюрреалистичнее, чем все мои победы на треке вместе взятые.

Я встал, цепляясь за стену, и побрёл на звук, чувствуя, как дрожат колени. В дверях кухни я остановился. Марат стоял у плиты - в моей футболке, которая была ему мала и обтягивала плечи так, что швы трещали, - и переворачивал лопаткой яичницу. Он был босиком. В одних джинсах и моей одежде. Его длинные тёмные волосы, влажные после душа, падали на лицо, а на шее блестела капелька воды. Он что, мылся в моём доме? Пока я валялся в отключке?

- Ты чего встал? - его голос был хриплым, спросонья, но в нём звенела сталь. Он обернулся, и я увидел его глаза - карие, с золотыми крапинками, которые горели каким-то бешеным светом. - Марш в постель.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он уже пересёк кухню тремя шагами - и я оказался у него на руках. Вот так просто. Двадцать два года, чемпион, «Чёрный Призрак», чёрт возьми, - а он поднял меня, как пушинку, прижал к своей горячей груди, и мой нос уткнулся ему в шею. Запах его кожи взорвался в лёгких - табак, гель для душа и что-то дикое, мускусное, отчего низ живота сладко заныл.

- Я сказал - в постель, - прошептал он прямо мне в висок, и его дыхание обожгло кожу. - Не заставляй меня привязывать тебя к кровати, Соколов.

- Ты и так сделал это, - выдавил я, ненавидя себя за сорванный голос. - Привязал к себе. Мудак.

Марат замер. Его руки, державшие меня, на мгновение сжались - а затем он рассмеялся. Низко, гортанно, как будто я сказал что-то невероятно смешное. И от этого смеха у меня внутри всё перевернулось.

- Острый даже с температурой, - он уложил меня на кровать, поправил подушку с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. - Лежи. Сейчас покормлю.

Я смотрел, как он уходит, и чувствовал, как горит моё лицо. Он вернулся через минуту - с тарелкой яичницы, тостами и чашкой чая. Поставил всё на тумбочку, сел на край кровати и взял вилку.

- Открой рот.

- Я сам, - попытался я схватить вилку, но он ловко увёл её в сторону.

- Ты недотрога, - произнёс он, глядя мне прямо в глаза. - А я упёртый. Давай, не спорь.

Я подчинился. Открыл рот, как птенец, и позволил ему скормить мне кусочек яичницы. Она была идеальной - солёной, с зеленью, и я понял, что умираю с голоду. Марат кормил меня молча, и в каждом его движении сквозила такая сосредоточенная нежность, что у меня щипало глаза. Я проглатывал кусок за куском, а он смотрел на мои губы так, будто я ем самый дорогой деликатес в мире.

- Ты вчера нёс бред, - наконец сказал он, когда я доел. Его пальцы коснулись уголка моих губ, стирая крошку. - Про веснушки. Про то, что прощаешь меня.

Я замер. Кровь прилила к щекам.

- Я был в бреду.

- Ага, - он усмехнулся, но глаза остались серьёзными. - А я - нет. Я помню всё, что сделал. Всё, что сказал.

Он склонился ближе. Так близко, что я видел каждую тёмную ресницу, каждый миллиметр его наглого, красивого лица. Татуировка на его плече - язык пламени - словно горела в свете утреннего солнца.

- Скажи ещё раз, что я твой, - его голос упал до шёпота, хриплого, как звук мотора на пределе оборотов. - Ты сказал это вчера. Я слышал.

Моё сердце пропустило удар. Я смотрел в его глаза - дерзкие, отчаянные, в которых плескалось что-то древнее и ненасытное, - и понимал, что пропал. Что он сломал меня вчера, ночью, когда держал на руках и шептал это своё «мой».

Моё тело двигалось раньше, чем мозг дал команду. Я потянулся вперёд и коснулся его губ. Просто мазнул своими - как он, наверное, делал это вчера с бессознательным мной. От этого прикосновения нас обоих прошило током. Марат вздрогнул, выдохнул мне в рот что-то - моё имя, проклятие, молитву, - а затем его ладонь легла на мой затылок, и он углубил поцелуй.

Голова закружилась. Лихорадка смешалась с его вкусом - горечь кофе, сладость масла, дикая, пьянящая мужская горечь, от которой у меня заныло всё внутри. Я застонал ему в рот, вцепился пальцами в его футболку - мою футболку, в которой его плечи выглядели так до одури красиво, - и потянул на себя.

Марат отстранился. Его дыхание было рваным, губы припухшими, влажными. Он смотрел на меня так, будто я сотворил чудо - как будто сам факт того, что я целую его, был величайшим событием его жизни.

- Тём, - выдохнул он. - Я не шутил. Ни о чём. Я хочу тебя так, что боюсь дышать рядом.

- Ты просто переволновался, - прошептал я, хотя сердце колотилось так, что я слышал его в ушах. - Ты спас меня. Тебе показалось...

- Не показалось, - перебил он. Его большой палец гладил мою скулу - осторожно, почти благоговейно. - Я хочу тебя с первой гонки. Каждый раз, когда ты обгоняешь меня, я встаю на треке с одним желанием - догнать и поцеловать. Это не жалость, Тём. Это болезнь.

Я сглотнул. Комок встал в горле.

- А если я скажу, что это взаимно? Что я думал о тебе каждую ночь, ненавидя себя за это?

Марат замер. Его зрачки расширились, и он медленно, очень медленно провёл языком по своим губам, на которых ещё оставался мой вкус.

- Тогда, - проговорил он, - мы с тобой заварили такую кашу, которую не расхлебать до конца жизни.

- Меня это пугает.

- Меня тоже, - он лёг рядом, притянул меня к себе, и я уткнулся лицом в изгиб его шеи, вдыхая его запах. Его рука легла на мою поясницу, грея даже сквозь ткань. - Но я не уйду. Даже если ты будешь гнать. Даже если ты сломаешь мне сердце. Я останусь.

Я закрыл глаза. Впервые за долгое время - с тех пор, как родители записали меня в школу гонщиков, с тех пор, как я научился ненавидеть всё, чего хочу, - мне было тепло. Плевать на рёбра. Плевать на лихорадку. Плевать на то, что завтра мы выйдем на трек соперниками. Сейчас я лежал в руках человека, который называл меня «моим», - и весь мой белый холодный мир превращался в один яркий язык пламени на его плече...