Глава 15.

Артём :

Отец не позвонил. Он просто появился в дверях моего бокса, когда я перебирал цепь на "Ниндзе", и я почувствовал его присутствие спиной за секунду до того, как он заговорил. Этот запах - дорогой одеколон, сигары, чужая уверенность - заполнил пространство, как выхлопной газ.

- Артем.

Я обернулся. Он стоял в дверях в идеально сидящем костюме, сжимая в руке кожаный портфель, и его улыбка была той самой, которую я знал с детства - улыбкой человека, который уже решил, какую партию играет.

- Отец.

Мы не обнимались. Никогда. Он прошёл внутрь бокса, оглядывая мою «Ниндзя», стеллажи с инструментами, фотографии на стене, где я стоял на подиуме с кубком. Его взгляд задержался на одном снимке - где я смеялся, запрокинув голову, а рядом стоял Марат с каким-то бредовым выражением лица, как будто только что рассказал мне анекдот.

- Ну что, Артем, - он повернулся ко мне, - как дела?

Вопрос прозвучал как удар хлыста.

- В порядке, - ответил я, чувствуя, как мышцы шеи напрягаются. - Тренируюсь. Готовлюсь к чемпионату.

- Да-да, к чемпионату, - он кивнул, но в его голосе не было одобрения. Он открыл портфель, медленно, театрально, и я почувствовал, как внутри меня всё сжимается. - Кстати, о чемпионате. Я тут просматривал прессу. Некоторые фотографии... забавные...

Он бросил на верстак несколько снимков. Глянцевых, цветных, распечатанных на толстой бумаге. Я узнал их, даже не глядя. Мы с Маратом стояли у закатного трека, его руки на моей талии, мои пальцы в его волосах. На другом - мы целовались, и солнце превращало наши волосы в медь и золото.

Мир замер. Цепь, которую я держал, выскользнула из пальцев и звякнула о бетон.

- Ты что, гей? - спросил отец. Спокойно. Слишком спокойно. - Этот мальчишка, - он ткнул пальцем в фотографию, прямо в лицо Марата, - тоже гей? Отвечай! - отец трясёт меня за плечо.

Я поднимаю глаза. Спокойно. Серо-голубыми, как асфальт после дождя, которые, если присмотреться, хранят отблеск чужих фар...

- Да, - говорю я. Тише, чем он ожидал. - Да, папа. Я гей. И Марат - тоже.

- Чемпион....- он усмехнулся, и в этой усмешке было всё: презрение, разочарование, жалость. - Ты - чемпион, Артем. Лицо бренда. Лицо нашей семьи. И ты трахаешься с заклятым врагом прямо под камерами папарацци.

Он шагнул ко мне. Ближе. Так, что я мог видеть, как пульсирует жилка на его виске.

- У вас скоро чемпионат, - он почти шипел. - Мировая серия. Миллионы зрителей. Спонсоры. Контракты. А ты... - он взял фотографию и ткнул ею мне в грудь, - сосёшься с «Красным Дьяволом»?!!!

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

- Это не то, что ты думаешь.

- А что же тогда? - он наклонил голову, прищурился. - Это бизнес? Психологическая игра? Пытаешься его ослабить перед гонкой?

Я не ответил. Я просто смотрел на него - на этого человека, который вырастил меня, дал мне всё, кроме одного: права быть собой.

Он правильно истолковал моё молчание. И в его глазах мелькнуло что-то страшное. Не гнев. Страх.

- Ты влюбился, - сказал он, и это прозвучало как приговор. - Ты, мой сын, идеальный, безупречный, влюбился в уличного гонщика с татуировкой на плече и шрамом на брови.

Он рассмеялся. Коротко. Хрипло.

- Мать была бы в ужасе!!!

- Не смей, - я шагнул к нему. Голос дрогнул, но я держался. - Не смей говорить о матери.

Он поднял бровь. Холодное, высокомерное движение, которое я ненавидел всем сердцем.

- Слабость, - он покачал головой. - Я думал, я вырастил воина. А вырастил... это.

Наконец. Слова, которые я знал всю жизнь. Которые он всегда держал при себе, но теперь они вырвались наружу, как гной из вскрытого нарыва.

- Может быть, я и слабый, - я посмотрел ему прямо в глаза, чувствуя, как внутри меня ломается что-то важное, последний замок, - но по крайней мере я живой. Ты когда-нибудь чувствовал хоть что-нибудь, отец? Хоть одно живое человеческое чувство?

Он потемнел лицом. Я знал, что эти слова перейдёт черту. Я знал, что это конец - но конец уже был неизбежен с того момента, как утреннее солнце осветило волосы Марата на моей подушке.

- Ты понимаешь, что если эти снимки попадут в прессу, ты потеряешь всё? - сказал он, переходя на деловой тон, будто это могло вернуть его на позицию силы. - Контракты. Спонсоров. Репутацию. Я, как твой менеджер, могу прикрыть это. Убрать. Сделать так, что глупые фотографии исчезнут.

Лучший способ борьбы с соблазном - отказ от него. Я медленно опустил руки, расслабил плечи. И посмотрел на отца - впервые в жизни - не как сын, а как мужчина.

- Ты можешь забрать контракты, - сказал я тихо. - Деньги. Репутацию. Но ты не заберёшь у меня его.

Отец побледнел.

- Это твой ответ?!

- Это мой ответ. И...не смей, - говорю я. Металла в моём голосе пока нет, но он зреет. - Не смей так о нём. Марат - чемпион. Он едет так, как ты никогда не ездил, и живёт так, как ты никогда не жил. Он вырос без отца, без денег, без опоры - и он стал лучшим.

Он молчал. Долго. В боксе было слышно, как тикает настенный механизм. А где-то вдали, на трассе, тренировался кто-то до поздней ночи - я мог представить, как разрывает воздух рык мотора, как стелется по асфальту сизый дым.

Отец сгрёб фотографии со стола, убрал их в портфель. Повернулся спиной. У двери остановился.

- Артём.

Я поднял голову.

- Ты многое теряешь. Уверен?

Я подумал о Марате. О том, как он засыпает, обнимая меня со спины, как будто боится, что я растворюсь. Как его смех - хриплый, смущённый - звучит в моей груди как мотор на холостых оборотах. Как он просыпается в четыре утра и смотрит в потолок, не веря в счастье.

- Отец, - я улыбнулся, и впервые за долгое время эта улыбка была настоящей. - Я никогда не был в этом так уверен.

Удар пришёл неожиданно, хотя я ждал его всю жизнь. Ладонь отца - широкая, тяжёлая, с золотым перстнем, который он носил, чтобы напоминать всем о своём статусе, - встретилась с моей щекой со звуком, похожим на треск разрываемой ткани. Мир качнулся, вспышка боли прошила скулу, и я почувствовал солёный металлический привкус на языке.

Кровь. Моя собственная кровь.

Я поднял руку, провёл пальцами по губе. Алая полоса на коже - как разметка на треке, как татуировка Марата, как цвет его мотоцикла. Я посмотрел на свои пальцы, потом на отца. И улыбнулся.

- Спасибо, папа, - сказал я. - Теперь это легче.

Он смотрел на меня с бешенством, которое не могло найти выхода. Его грудь вздымалась, вены на шее вздулись, но я стоял неподвижно, чувствуя, как кровь медленно стекает по подбородку. В этом ударе было всё, что он пытался сказать мне годами: ты неправильный, ты разочарование, ты потерян. И впервые в жизни я согласился с ним - да, я потерян, зато теперь я нашёлся.

Он развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Хлопнула дверь бокса, за этим - злой, рваный звук мотора его «Мерседеса». Я подошёл к своему «Ниндзя», провёл рукой по топливному баку - по чёрному лаку, полированному моими пальцами сотни раз. Мой друг. Моя свобода. Единственное, что отец не смог купить для меня.

Кровь капала на зеркало. Я стёр её перчаткой.

- Ну что, малыш, - сказал я мотоциклу, надевая шлем. - Поехали.

Он завёлся с пол-оборота, звук двигателя наполнил бокс, как раскат грома. Я выкатился на улицу, и вечерний город встретил меня огнями фонарей и запахом нагретого асфальта. Я летел по проспекту, сжимая руль так, будто это рука - не мотоцикл - держала меня. Ветер бил в забрало, высушивая кровь на губе, превращая её в тёмную корку.

Я думал о Марате. О его маленькой квартире с ободранными обоями и кучей гоночных журналов у кровати. О его руках, которые не знали нежности к себе, но были такими бережными со мной. О его смехе - этом странном, смущённом, хриплом смехе, который он прятал от всего мира, потому что его "Красный Дьявол" не должен был смеяться.

Я въехал во двор, заглушил мотор. Тишина после рева двигателя - как вата в ушах. Поднялся на третий этаж, остановился у обитой серым дерматином двери. Позвонил.

Щелчок замка, свет просыпается. Дверь открывается - и я вижу его лицо: сонное, рассерженное, встрепанное. Его глаза распахиваются, когда он замечает кровь.

- Что... - Марат хватает меня за плечо, втаскивает внутрь. - Артём, твою мать!

Он ощупывает моё лицо пальцами, и от этого прикосновения - такого грубого и такого нежного одновременно - у меня подкашиваются колени.

- Кто тебя так?

Я смотрю в его тёмные глаза. В них война: ярость и страх, нежность и злость. Его длинные волосы падают на глаза - те самые, которых он вечно сдувает на треке, как будто они досаждают ему всей своей жизнью.

- Отец, - говорю я.

Марат вздрагивает. Я вижу, как в нём просыпается защитная ярость - та самая, что делает его "Красным Дьяволом" на трассе.

- Он знает, - продолжу я. - Всё знает. Снимки. Нас. Всё.

Тишина. Потом Марат вздыхает, проводит рукой по лицу и, качая головой, идёт к холодильнику. Достаёт пачку льда, заворачивает в полотенце, возвращается ко мне. Прижимает лёд к моей щеке, и я шиплю от резкого холода.

- Он бил тебя? - голос у него низкий, ровный, но я знаю этот тон. Это тон, которым он говорит перед финишем, когда готов ринуться в любой обгон.

- Разве что один раз, - улыбаюсь я. - Зато от души, будь уверенлю.

Марат сжимает челюсть. В его глазах - та самая буря, которую я так хорошо знаю. Мой "Красный Дьявол" мечется в клетке собственного желания защитить то, что дорого.

- И что ты сказал?

Я смотрю на него. На этот шип на бровях, который придаёт его лицу что-то вечно мальчишеское. На татуировку на плече - язык пламени, выцветший от солнца. На руки, которые держат лёд так крепко, что костяшки побелели.

- Я сказал, что он никогда не заберёт тебя у меня.

Марат замирает. Его тёмные глаза - бездонные, в них можно утонуть, разбиться, пропасть - расширяются. Он сглатывает, перекатывая что-то в горле.

- Ты псих, - говорит он наконец. - Официально. Ты, блядь, псих..

Он смеётся. Этот смех - как колючая проволока, как шлифованный наждак, как выхлоп гонки в финальном круге. Его запрокидывает, роняет на колени передо мной, и я вижу, как его плечи трясутся в этом странном, почти болезненном веселье.

- Твою мать, - выдыхает он, вытирая глаза. - Твою мать, Артём. Я люблю тебя, как ошибку в расчётах трека, как дурацкий обгон без тормозов, как... - он замолкает, и я вижу, как его лицо меняется, становится серьёзным, почти испуганным. - Ты же не шутишь?

Я прижимаю ладонь к его щеке.

- Марат, - говорю я. - Я никогда не шутил о том, как ты улыбаешься, когда думаешь, что я сплю.

Он молчит. Секунда. Две. Три - и он целует меня. Жёстко, как будто хочет выжать из меня весь воздух, весь страх, всю эту чертову боль от отцовского удара. Его руки впиваются в мои плечи, и я чувствую, как он дрожит - весь, от этих сильных рук до колен, которыми он давит мне на бёдра.

Когда он отрывается, я касаюсь губы. Кровь снова выступила - но теперь её вкус смешан со вкусом его губ.

- У нас проблемы, - говорю я.

- У нас всегда были проблемы, - отвечает он, утыкаясь лбом в мой лоб. - Но это не повод останавливаться, верно?

Я думаю о том, что нас ждёт: о прессе, о спонсорах, о чемпионате. О его квартире, о моей комнате в доме родителей, куда я, вероятно, больше не вернусь..

- Верно, - отвечаю я.

Марат отстраняется, идёт к своему шкафу, достаёт аптечку.. Возвращается с перекисью и ватными дисками... Наклеивает его на мою губу так бережно, как будто я - редкая деталь его мотоцикла, которую он не хочет повредить.

- Теперь расскажи всё, - говорит он, садясь напротив меня на низкий пуфик. - С самого начала.

И я рассказываю. О том, как отец бросил снимки на верстак, как его глаза становились всё темнее с каждым моим словом, как я говорил о Марате так, будто признавался в любви всему миру. Как удар обжёг меня болью, но правда, наконец произнесённая, оказалась важнее.

Марат слушает. Его лицо неподвижно, как замёрзшая трасса, но я вижу, как он реагирует на каждое слово - дрожью пальцев, лёгким наклоном головы.

- Он спросил, уверен ли я, - заканчиваю я. - И это был первый раз, когда я ответил ему честно.

Марат встаёт, подходит к окну. Смотрит на ночной город. Его отражение в стекле - силуэт с длинными волосами, жёсткой линией плеч, шрамом на брови.

- Я боюсь, - говорит он тихо. - Я не боюсь гонок. Я не боюсь падений. Я не боюсь... - он оборачивается. - Но я боюсь за тебя, Артём.

Я встаю, подхожу к нему. Беру его за руку.

- Ты - причина. Причина моей радости. Моей свободы. Моей правды.

Он смотрит на меня, и в его глазах - та самая бездна, в которую я готов нырять снова и снова.

- Ну и как мы живём дальше?

Я улыбаюсь. Кровь снова проступает на губе, но мне плевать.

- Так же, как всегда. Свободно. Быстро. На пределе..