Глава 18.

Артём :

Наши дни...

Госпиталь пах стерильностью и ложью. Белые стены, белые халаты, белая тишина - всё здесь кричало о хрупкости, о том, как легко тело превращается в сломанную игрушку. Я сидел на пластиковом стуле напротив дверей операционной и смотрел, как мигает красная лампа. Красная. Как его мотоцикл. Как его кровь на моих перчатках.

- Кофе? - медсестра протянула мне стаканчик, но я не взял. Мои руки всё ещё дрожали, и я не был уверен, что смогу удержать что-то, не разлив.

Час. Два. Три. Я потерял счёт времени, но не потерял счёт ударов своего сердца - слишком быстрых, слишком громких. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел его тело в воздухе. Это раздражало.

Когда дверь операционной открылась, я вскочил. Врач посмотрел на меня усталыми глазами - он видел сотни таких, как я: безумных гонщиков, ожидающих вердикта для своих безумных товарищей.

- Перелом лучевой кости, сотрясение мозга, ушибы. Лёгкие целы. Позвоночник цел. Парень в рубашке родился, - он покачал головой. - Приходите завтра. Ему нужен покой.

- Я хочу его видеть.

- Завтра.

- Сегодня.

Врач вздохнул, взглянул на мой комбинезон, всё ещё в пыли и поту, и, вероятно, решил, что спорить с тем, кто пахнет жжёной резиной, - плохая идея.

- Пять минут, - он кивнул на дверь бокса. - Только не будите.

Я вошёл в палату и остановился.

Марат...мой мир...мое всё...мой самый любимый..боже.

Его тёмные волосы разметались по подушке, на лбу - свежая ссадина, заклеенная пластырем. Рука в гипсе..

Мой мальчик..

Я сел на стул. Слишком близко, знаю. Я сел так, чтобы видеть его лицо, слышать его дыхание, чувствовать, как его грудь поднимается и опускается, снова и снова. Доказательство, что он жив.

- Ты идиот, - прошептал я в тишину. - Ты знаешь, что ты идиот? Зачем ты добавил газу? Ты же знал, что тот поворот не прощается...

Он не ответил. Конечно.

- Ты не имеешь права. Мы ещё не закончили. У нас ещё есть гонки, Марат. Ты не можешь просто...

Я замолчал. Потому что слова застревали в горле, как песок.

Я взял его руку - здоровую, левую - в свою. Не знаю, зачем. Просто почувствовал, что должен.

- Ты - единственный, кто понимает, - сказал я, глядя на его лицо. - Ты - единственный, кто знает, каково это, когда кровь кипит не от адреналина, а от ненависти. Когда ты гонишь не за победу, а от себя самого. Я знаю, что ты бежишь. Я вижу это. Ты больше похож на меня, чем кто-либо.

Я сжал его руку. Он не отвечал, но я продолжал говорить, будто он мог слышать сквозь сон.

- Ты знаешь, почему я не сплю с моделью Алиной? Потому что её запах не тот. Вдох ты. Ты пахнешь бензином и адреналином, и этот запах преследует меня с тех пор, как я увидел тебя на трассе в Сепанге. Я ненавижу тебя, Марат. Ненавижу так, что мне хочется разбить свой собственный мотоцикл, лишь бы не видеть тебя с той стороны трассы. Ненавижу так, что я готов погибнуть в одном повороте с тобой, лишь бы не представлять, что ты с кем-то другим.

Тишина. Моё дыхание стало жёстким, как будто мне не хватало воздуха.

- А теперь лежи и поправляйся, придурок, - я выдохнул, почти усмехнувшись. - Я ещё не закончил с тобой. И я не позволю тебе уйти вот так.

Мои пальцы скользнули по его ладони, рисуя невидимые линии. Я задержал их на его запястье - почувствовал пульс, медленный, ровный, живой.

Шум шагов. Я обернулся - и увидел отца.

Он стоял в дверях, безупречный в своём дорогом костюме, и смотрел на меня с холодным выражением.

- Ну что ж, - он произнёс, не делая шага внутрь, - вот и убрали твоего конкурента...

Кровь ударила мне в голову. Я вскочил, чувствуя, как воздух в палате стал густым, ядовитым.

- Тихо тихо!!! - он пожал плечами. - Но было бы неплохо. Меньше полиции, меньше разбирательств. Этот Орлов - дешёвый выскочка, который не знает своего места. Теперь, возможно, научится.

Я подошёл к нему. Мир сузился до его самодовольного лица, до его узких губ, до его слов, которые запачкали меня, будто грязь.

- Если ты ещё раз, - я говорил тихо, почти спокойно, и это спокойствие пугало даже меня, - если ты ещё раз скажешь хоть слово о нём, я вышвырну тебя из своей жизни. Навсегда!!!

Отец поднял бровь.

- Артём. Это просто гонки.

- Это не просто.

- Это спорт. Ты знал, что в него идут одни идиоты и мечтатели. Он был одним из них. Ты - нет.

Я подошёл ближе. Запах моей кожи и бензина встал между нами - между мной и этим человеком, который пытался купить мне всё, кроме свободы.

- Ты не имел права так говорить. Он - мой.. Мой, понимаешь?!! Ты не можешь просто прийти и забрать это у меня. Ты не можешь просто отнять его у меня!!!

Отец посмотрел на меня с долей озабоченности. Как врач, который видит первые признаки болезни.

- Ты слишком близко к этому принимаешь, Артём. Это нездорово.

- Это моё дело, я люблю его... - я выдохнул. - Уходи.

Он поджал губы, но промолчал. Повернулся, оставив в воздухе запах дорогого одеколона, который всегда казался мне приторным. Дверь закрылась, и я снова остался с тихим монитором и спящим Маратом, посередине между белой пустотой и моими собственными мыслями.

Я снова сел. Взял его руку.

- Прости, - сказал я тихо. Это слово прозвучало странно. Я не извинялся ни перед кем раньше. Но сейчас оно пришло само, как будто у меня было много неоплаченных долгов.

Я стал ждать. Может быть, я надеялся, что он проснётся и скажет что-нибудь резкое. Или просто то, что он жив. Даже если его слова будут колючими, как шипы, я приму их, лишь бы слышать его голос.

Я держал его руку, когда лампы госпиталя погасли, и я остался в полутьме, охраняя огонь его пламени, который всё ещё мерцал, отказываясь умирать.

Так и пролетела ночь - в ожидании...