Глава 20. Этьен. Шалость удалась!

Леди и джентльмены, перед прочтением рекомендую расцеловать мониторы — ибо в эту скучнейшую историю врываюсь я, самый ни на что не похожий, самый неотразимый Этьен Лассо. Впрочем, можете звать меня просто Гений. Или Этьен Великолепный. Как вам удобнее.

Наверное, вы уже утомились от повествований этой правильной до зубовного скрежета Аль-Хаким и философа Дюбуа. Сказать по чести, они оба настолько безупречны, что временами меня подташнивает.

Вы спросите, зачем я вообще влез в эту авантюру с собственным повествованием? Разумеется, я понимаю, что вы жаждали прочитать хотя бы строчку от моего лица, но всё же позвольте объясниться.

Здесь я делаю паузу, поправляю невидимый галстук и придаю лицу выражение, которое должно выглядеть серьёзным — насколько это вообще возможно для человека с моей внешностью и моим характером.

Итак.

Наверное, всем с первого же дня стало очевидно, что Адриана отравили. Дюбуа — самый сдержанный из нас. Ну, пока не увидит веснушки Даны, конечно. Но мы снова уходим не в ту сторону, возвращаемся туда, откуда начали.

Подстава Адриана была тщательно спланирована заранее. Это даже не обсуждалось. Почему? Потому что Адриан переживает свои волнения внутри себя, но они никогда не отражаются на его внешности. Я знаю этого остолопа почти с пелёнок.

То есть, что я хочу сказать. В кровь Адриана попало что-то, что вызвало такую реакцию. Но что?

Этот вопрос преследовал меня каждую секунду. Я перебирал варианты, но не мог прийти ни к чему внятному. Лаборатория молчала. В эти сказки — что в крови ничего не нашли — я не верил ни секунды. И сказал об этом Луке.

Он лишь нахмурился. И промолчал. Как обычно. Наш мистер Молчун Лука Бланшар. Но я знал: он верит мне. Он всегда верит, даже когда я несу бред. А когда я говорю по делу — тем более.

После я решил поговорить с Андре. Это было сразу после матча, но тем не менее вы имеете право знать.

Андре поддержал мою версию задолго до лаборатории. Мы договорились действовать вместе, и я, разумеется, планировал привлечь Луку, но есть одно огромное «но». Как мы знаем, Лэйн, жена Андре, потеряла ребёнка. И после матча до Андре было не достучаться. Я понимал, что что-то не так. Ведь он не брал трубку с ночи субботы до обеда воскресенья. Но все мои мысли были заняты им. Адрианом.

Я называю его психом, сумасшедшим, дураком и идиотом. Я называю его ненавистной фамилией. Но при этом люблю его больше всех на свете. Отстранённый, жёсткий, хладнокровный — он полная моя противоположность. Даже Бланшар чуть более похож на меня. Но Дюбуа — нет.

Мы всегда были вместе. Как прилипшие.

Я помню, как мы впервые встретились. Наши отцы, конечно, знали друг друга — Ницца маленький город для людей нашего круга. Но мы встретились на баскетбольной площадке новомодного посёлка. Адриан уже тогда был высоким для своего возраста, с серьёзным взглядом и мячом, который он не выпускал из рук. Лука стоял в стороне, наблюдая, и я сразу понял — он не такой, как все. Он был тихим. Но его глаза говорили больше, чем любые слова.

Мы всегда были вместе. При любых обстоятельствах.

Бланшару надавал отец — мы сидели у Дюбуа. Дюбуа ссорился со своим — мы сидели у меня. И так всегда.

Я помню, как однажды, когда нам было лет десять, Лука пришёл к нам с разбитой губой и синяком под глазом. Он не плакал. Он никогда не плакал. Он просто стоял в дверях и смотрел в пол. Адриан молча подошёл к нему, положил руку на плечо и сказал: «Ты здесь. Всё остальное не важно». Лука тогда ничего не ответил, но я видел, как он выдохнул. Как будто впервые за долгое время смог дышать.

Я помню, как мы в двенадцать лет разбили окно в доме Дюбуа, играя в мяч в гостиной. Адриан, который боялся отца больше всего на свете, взял всю вину на себя. Он стоял перед Ксавьером и говорил: «Я один это сделал». Он не смотрел на нас. Он просто стоял и принимал удар. За нас. Всегда за нас.

Я настолько привык к ним, что иногда задумываюсь: вот я парень, самый харизматичный из всех когда-либо существовавших, между прочим, который когда-то женится и заведёт семью. Как я буду без них?

Они — часть меня. Часть того, кем я стал.

Слышали фразу «они знают, что я люблю их, но я люблю их больше, чем они знают»? Это про нас. Я вывожу парней из себя до последней капли терпения, высасываю нервные клетки у Дюбуа, бешу Луку своей громкостью. Но они всё равно рядом. Всегда.

Иногда... ну или чаще... или вообще постоянно я думал об их отцах. Об отце Луки — в первую очередь. Мне было больно за друга. Он заслуживает лучшего. Лучшего окружения, лучшего отца, лучшей семьи.

Адриан... он своенравный. Гордый. Он хотел быть просто сыном для своего отца. Отец требовал превосходства во всём. Это убивало его изнутри. Оставляло глубокие раны, которые не заживали, а только увеличивались. Адриан жаждал отцовской любви, которой так и не дождался.

Несправедливость разъедала меня. Я был сыном и для мамы, и для папы. Всегда чувствовал заботу, поддержку и любовь. Всю жизнь был окружён ею. Я был привязан к своей семье на том же уровне, что и к друзьям.

Мой отец, Теодор, хоть и являлся действующим политиком Ниццы, всю жизнь посвящал семье. Моя мама, Кэтрин — местный адвокат, женщина, которая знает работу лучше многих мужчин и женщин вместе взятых. Она блестяще выигрывает дела, но в первую очередь она — мама.

Старшей в нашей семье была моя сестра Ариэлла. Когда она сидела со мной в детстве, то бесила меня до изнеможения. Но по характеру она — яркая, весёлая, точная моя копия.

Следом шли близнецы. Они заводили всех и вся.

И самая младшая — Элли. Любимица Адриана. Она тоже любит него, иногда даже больше, чем меня. И я совсем не против. Моей семьи хватит на всех. При одной мысли о них я улыбаюсь. Люблю их так, что хочется кричать.

Возвращаясь к нашей теме. До Андре я так и не мог дозвониться. Тогда было принято решение действовать самому. И это было настолько непривычно, что я боялся проболтаться друзьям. Мы привыкли всё делать вместе. Скрывать что-то от них — казалось почти предательством.

План был до глупости простым. Иначе я бы до него не додумался. Во мне не хватает ума Адриана — аналитического, холодного, просчитывающего всё на шаги вперёд. И во мне нет концентрации и усидчивости Луки.

Мне нужно было немного крови Дюбуа. Совсем чуть-чуть.

Когда мы попрощались, я дождался, пока уедет Лука. Сделать это было почти невозможно, потому что этому человеку жизненно необходимо знать всё, что происходит вокруг.

— Лассо, что с тобой сегодня? — спросил он, глядя на меня с прищуром.

— В смысле?

— Что у тебя за планы, что мы не можем поехать домой вместе? Ты устал от меня за тринадцать лет?

Я усмехнулся.

— Мне нужно в туалет, понимаешь?

— Я могу подождать.

— Бланшар, ты что, совсем идиот? — процедил я.

Лука обиженно фыркнул и ушёл. Хвала Господу!Никогда не думал, что обрадуюсь его уходу.

Времени было в обрез. Я подождал ещё минут пять и вошёл в палату.

Адриан спал беспокойным сном. Пот выступил на лбу. Он бормотал что-то во сне — я не разобрал слов, но по тону понял: ему снилось что-то тяжёлое. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Кто-то посмел тронуть его. Кто-то посмел сделать это с моим другом.

Я надел перчатки, обработав руки антисептиком, взял лезвие, заранее смоченное в спирте, и осторожно коснулся его пальца. Адриан дёрнулся, но не проснулся. Я наполнил две пробирки — на всякий случай. И почти попался.

Вошла медсестра. Я стоял к ней спиной, на корточках.

— Молодой человек, прошу вас выйти, — ледяным тоном сказала она.

Нужно было выиграть время. И не попасться.

— Вы знаете, я умею петь, — ляпнул я, даже не обернувшись.

И начал напевать старую французскую песенку — ту, что пела мама, когда я был маленьким. На припеве я быстро спрятал лезвие в вату, убрал всё в карман, развернулся, театрально продолжая петь, и изобразил, что держу карандаш как микрофон.

Медсестра смотрела на меня так, будто я свалился с луны.

— Выйдите! — рявкнула она.

Я послушно ретировался.

На улице я позвонил отцу.

— Тебя уже ждут, — сказал он.

— Люблю тебя, пап, — бросил я и сбросил звонок.

Сразу после того матча именно отец сказал мне, что Адриана подставили. Тогда я сказал, что мне, возможно, потребуется помощь. Отцу не нужно повторять дважды.

Он дал мне контакт частной лаборатории, которая специализировалась на анализе крови вплоть до мельчайших частиц. Шансов было немного — за такой срок вещество могло уже исчезнуть. Но мне нужна была уверенность.

Я мчался в лабораторию, вжимая педаль в пол.

Здание стояло на окраине города, скрытое за высоким бетонным забором с колючей проволокой. Оно было серым, безликим, без единого окна на первом этаже. Только массивная металлическая дверь и камеры наблюдения, которые следили за каждым моим движением.

Охрана пропустила меня по бумажке отца. Двое мужчин в чёрных костюмах проверили мои документы, обыскали меня — профессионально, без лишних слов — и проводили внутрь.

Внутри было стерильно. Белые стены, белый пол, белый потолок. Свет лился сверху ровным, холодным, безжизненным. Воздух пах антисептиком, и этот запах въедался в лёгкие. Никаких окон. Только длинные коридоры с дверями, на которых висели таблички с номерами и надписями. Тишина была почти абсолютной — только гул вентиляции и редкие шаги где-то вдали.

Меня переодели в специальную одежду. Я чувствовал себя персонажем научно-фантастического фильма. Потом провели по коридорам, и я встретил человека в закрытом костюме — знакомого отца.

— Этьен Лассо?

— Да.

— Алек Вингель. Пройдёмте.

Последовав за ним, я передал ему пробирки с кровью Адриана.

— Результаты будут готовы не раньше чем через день. Может, два.

В его кабинете я наконец разглядел его: тёмные волосы, жёсткий взгляд, высокий рост. Он слушал меня внимательно, записывая что-то в блокнот. На стене за его спиной висели дипломы, фотографии с какими-то людьми в лабораторных халатах. Никаких личных вещей. Никаких следов жизни.

— Отравление быстродействующим веществом, — заключил он, откладывая ручку. — Его подсыпали перед матчем. Вероятно, в воду.

— В лаборатории сказали, что кровь чиста.

— Это ничего не значит. Вещество могло быть быстровыводящимся. Или его просто не искали. Я уверен: ему что-то дали. Есть подозреваемые?

— Карим Аль-Хасан. Капитан «Монако». Ему это выгодно.

— Хочешь отомстить или действовать по закону?

— И то, и другое, — ответил я без колебаний. — Я хочу, чтобы он заплатил. И чтобы больше никогда не приближался к нам. У меня есть план. Если ты поможешь.

— Говори.

— У нас будет матч-реванш. После него — допинг-тест. Если я подсыплю ему что-то в воду прямо перед игрой, он попадётся. Его дисквалифицируют навсегда.

— Это рискованно, — сказал он, прищурившись. — Если тебя поймают — ты уничтожишь свою репутацию. И репутацию всей команды.

— Я не попадусь, — ответил я. — Я слишком хорошо знаю, как работает раздевалка перед матчем. Суматоха, паника, все заняты своим. Никто не заметит лишнего движения. Но хочу предупредить, мне нужно что — то безобидное для его организма. То, что не сможет нарушить его координацию и прочее. Я, может, и жажду справедливости, но на подлость идти не собираюсь.

Он помолчал. Потом медленно кивнул.

— Тогда действуй. Я дам тебе то, что нужно. И результат будет готов в тот же день.

Я пожал ему руку и вышел, чувствуя, как внутри разливается предвкушение.

Телефон разрывался от звонков Луки. Я улыбнулся и набрал его.

— Лассо, ты где? — спросил он.

— Уже еду.

Я смотрел на дорогу и улыбался. Впервые за долгое время я чувствовал, что всё будет правильно. Шалость удалась. Осталось только довести её до конца.

Я ждал. Как же я ждал.

Следующие часы превратились в бесконечную пытку. Я сидел в своей комнате, смотрел в одну точку, прислушивался к каждому звуку. Телефон лежал передо мной на столе — чёрный, безжизненный, молчащий. Я не мог оторвать от него взгляда.

«Когда? Когда он позвонит?»

Я перебирал в голове возможные варианты. Что, если в крови ничего не найдут? Что, если я ошибся? Что, если Адриан действительно просто потерял сознание от переутомления, а я тут разыгрываю детектива? Но я знал, что это не так. Я чувствовал это каждой клеткой своего тела.

Парни звонили. Несколько раз. Я сбрасывал звонки, потом отписывался короткими сообщениями: «Устал, сплю», «Всё нормально», «Завтра увидимся». Но ложь давалась с трудом. Я не умел врать им. Никогда не умел. Мы всегда были честны друг с другом, даже в самых нелепых ситуациях. А тут я скрывал от них то, что могло изменить всё.

Адриан доверял мне. Лука доверял мне. А я сидел и ждал, когда мне скажут, что в крови моего друга — яд. Или ничего. Я не знал, что хуже.

Я ходил по комнате, сжимая телефон в руке, как будто это был последний шанс на спасение. Я не мог сосредоточиться. Не мог думать о чём-то другом. Я смотрел на часы — уже далеко за полночь. За окнами Ницца спала, погружённая в темноту, и только редкие огни фонарей мерцали вдалеке.

«Спи, — говорил я себе. — Завтра будет новый день».

Но я не спал. Я сидел на краю кровати, глядя в стену, и перебирал в голове всевозможные варианты. Карим. Карим и его компания. Они сделали это. Я знал это. Но без доказательств — это просто слова.

Наконец, когда за окном начало светлеть, я позволил себе провалиться в тревожную дрёму. Но сон был поверхностным, прерывистым, полным теней и обрывков мыслей.

А потом зазвонил телефон.

Я подскочил, как ужаленный. Сердце рвануло в горло. Я схватил аппарат и увидел на экране имя: «Алек».

Я нажал «принять» так быстро, что едва не выронил телефон из рук.

— Да? — выдохнул я.

— Этьен, — голос Алека был ровным, безэмоциональным, как всегда. — Нужно срочно приехать. Результаты готовы.

Я не стал задавать вопросов. Я просто бросил трубку, вскочил с кровати и начал собираться.

Время — пять утра. За окном ещё было темно. Я натянул джинсы, футболку, накинул куртку поверх. Я не обращал внимания на то, что надеваю. Мне нужно было быть там. Быстро.

Я вылетел из дома, завёл машину и рванул с места так, что шины взвизгнули. Улицы были пусты, и я мчался по ним, как сумасшедший, вдавливая педаль газа в пол. Светофоры, повороты, разметка — всё сливалось в одну размытую линию. Я не чувствовал страха. Только холодную, острую решимость.

Когда я подъехал к лаборатории, здание всё так же выглядело мрачно. Серые стены, колючая проволока, пустынная парковка. Я заглушил двигатель, выскочил из машины и почти побежал ко входу. Охрана уже ждала меня — видимо, Алек предупредил их. Меня проводили внутрь, не задавая вопросов.

Коридоры были пусты. Горел холодный белый свет, и мои шаги гулко отдавались от стен. Всё было стерильно, безлико, тихо. Я ненавидел это место. Но именно здесь решалась судьба моего друга.

Алек сидел в своём кабинете. В кресле, спиной ко мне, перед большим монитором. Я вошёл и остановился у двери. Он не обернулся. Я слышал только тихое жужжание аппаратуры и собственное дыхание.

— Ну, что там? — спросил я, чувствуя, как голос срывается.

Алек медленно развернулся в кресле. Его лицо было серьёзным, глаза смотрели на меня с холодной решимостью. Он сложил пальцы вместе и посмотрел на меня поверх них.

— В крови Адриана обнаружено вещество, — сказал он спокойно. — Следы крайне слабые, но они есть. Это не стандартный препарат, который можно выявить обычным биохимическим анализом. Те, кто это сделал, знали, что делали.

Мои глаза расширились.

— Что за вещество?

— Быстродействующий антагонист центральной нервной системы, — произнёс он, и его голос звучал как приговор. — Он воздействует на вестибулярный аппарат и вызывает внезапную потерю координации, головокружение и потерю сознания. Он попадает в кровь практически мгновенно, но через несколько часов распадается на микрочастицы, которые почти невозможно обнаружить без специального теста. Мы нашли его благодаря тому, что ты принёс кровь сразу, ещё до того, как он полностью вывелся из организма.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Это точно?

Алек кивнул и протянул мне лист бумаги. Я взял его, чувствуя, как руки дрожат. Там были цифры, графики, термины, которые я не понимал. Но я видел одну строчку, выделенную жирным шрифтом: «Обнаружены следы вещества X-7».

Я аккуратно сложил лист пополам и убрал во внутренний карман куртки.

— Каковы дальнейшие действия? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Алек поднялся из-за стола и подошёл к металлическому шкафу. Он набрал код, открыл дверцу и вытащил оттуда небольшую ампулу с прозрачной жидкостью.

— Это самый сильнейший стероид, — сказал он, протягивая её мне. — Добавишь его в воду Кариму во время перерыва. К концу матча он уже отобразится в его крови в концентрации, достаточной для положительного допинг-теста.

Я смотрел на ампулу в его руке. Она была маленькой, почти невесомой. Мои глаза загорелись.

— Спасибо, Алек, — сказал я.

— Скажешь спасибо Теодору, — отрезал он. — Он рисковал своей репутацией ради этого.

Я сжал ампулу в руке и почувствовал, как внутри разливается холодная решимость.

— Я сделаю это, — сказал я. — Я доведу дело до конца.

Алек кивнул, и я повернулся, чтобы уйти. Шаги по коридору гулко отдавались от стен, но я не оглядывался. Я знал, что делать. Я знал, куда идти.

Я вышел на улицу, сел в машину и положил ампулу в карман. Солнце только начинало подниматься над Ниццей. Первые лучи пронизывали туман, и я смотрел на них, чувствуя, как внутри что — то просыпается.

***

Следующие дни проходили в томительном ожидании, словно  Бог решил  наказать меня временем за все мои грехи.

Я чувствовал беспокойство. Убивал его тренировками, выматывая себя до состояния, когда в голове перестают рождаться хоть какие-то мысли. Когда мышцы горят так, что ты перестаёшь чувствовать собственное тело. Когда остаётся только мяч, паркет и тишина.

Адриана наконец выписали, и мы снова были в сборе. Наша троица снова функционировала как единый организм. И я даже успел спасти трёх наших принцесс от компании недоумков — ну, вы поняли, кого я имею в виду. Карим и его прихвостни. Эти идиоты, которые возомнили себя хозяевами жизни и решили, что могут лезть к нашей троице. Они ошибались. Они всегда ошибаются.

Именно тогда я начал замечать, что мой друг меняется. Не так, как обычно, когда парню просто нравится девчонка и он сохнет по ней, бросая на неё томные взгляды и глупо улыбаясь. Нет, тут было что-то совсем иное. Настолько чистое и искреннее, что я порой задумывался: а знаю ли я вообще Адриана? Того самого холодного, расчётливого, всегда держащего всё под контролем Дюбуа?

Я никогда не видел, чтобы он тратил деньги на девушку. Никогда. За все годы нашей дружбы — ни разу. А тут — бац! — и он заваливает розами целый этаж. Даже боюсь представить, сколько это стоило. И ведь он даже не пытался это скрыть. Он просто сделал это. Потому что, видимо, так надо. Потому что она заслуживает. Потому что он не мог иначе.

Деньги у нас, конечно, есть. Гонорары, стипендии — на широкую ногу жить можно. Мы привыкли к этому. Но дело не в деньгах. Дело в том, что он этого раньше никогда не делал. Никогда. Он не дарил цветы, не тратил время, не думал о том, как порадовать кого-то. А тут — весь этаж в розах. И я смотрел на это и понимал: он влюбился. Впервые. По-настоящему.

Я уверен, что он влюбился. Светло, чисто, как-то по-дурацки искренне. Впервые в жизни он позволил себе чувствовать. Но он из тех, кто прячет всё внутри. Он не говорит о том, что чувствует. Он просто делает. И это, наверное, его главная проблема. Хотя, если Дана даст ему шанс, он откроется ей. Весь. Со всеми его страхами и ранами. Со всей его болью и надеждами. И это будет нечто.

Дружба — это одно. А любовь — это совсем другое. Мы братья, это у нас в крови. Мы связаны чем-то большим, чем просто общие воспоминания. Но любовь... она нужна каждому. Она меняет людей. Она заставляет их делать глупости, на которые они никогда не решились бы в здравом уме.

И когда я думаю о любви, я почему-то вспоминаю Софи. Её светлые локоны, мягкие глаза, которые смотрят на тебя так, будто ты самый важный человек в мире. Её смешные брови, которые хмурятся так, будто весь мир против неё. Она была прекрасной. Лёгкой, воздушной, милой. И я не мог рассказать о всех своих чувствах друзьям, поэтому болтал с Брусничкой. Да, вы не ослышались. Двадцатилетний парень разговаривает с кошкой. Но она слушает. Она не перебивает. И ей всё равно, что я говорю. Ей просто нравится, что я рядом.

Софи — колючка. Она и есть колючка. И это слово ей подходит идеально. Дана, кстати, тоже не отстаёт. Из их троицы одна Эстель — ангел. И когда я думаю о ней, я сразу вспоминаю Луку. Они очень похожи. Внутренне. Спокойные, уравновешенные, тихие. Она учится на медицинском факультете. Это говорит о многом. О том, что она заботится о других. Что она хочет помогать. Что она не ищет славы.

А Дана... Дана Аль-Хаким. Она максимально эксцентрична, если можно так выразиться. И это завлекло Адриана. Она была отстранённой, не такой, как все. Платок её красил. И когда все пытались заполучить внимание Дюбуа, она стояла в стороне. Молча. Она будто даже не смотрела на него. Хотя это было почти невозможно. Его зелёные глаза, его рост, его ухмылка. Он был воплощением идеала. И она не обращала на него внимания. А он не мог забыть её.

Та встреча в Марокко... она изменила его. Не то чтобы он был зациклен, нет. Но он запомнил три вещи. Первое — она говорила мало, но по делу. Не тратила слова впустую. Второе — она говорила на идеальном французском. Без акцента. Будто выросла в Париже. Третье — она не назвала ему своего имени. Не дала ему шанса найти её. Просто ушла, оставив его стоять на площади с открытым ртом. И после той встречи он начал изучать арабский. Сам. Без репетиторов. Просто чтобы понимать её язык. Или, может быть, чтобы когда-нибудь сказать ей что-то важное на том языке, на котором она говорит с Богом.

А потом они не пришли на матч. И я видел, как Адриан смотрел на пустое место. На то место, откуда Дана совершила свой идеальный бросок. Я помню это лицо. Помню, как Андре тогда сказал, что девушки не подходят для баскетбола. А она выдала такое, что мы все рты пооткрывали. Бросок был идеальным. Без звука. Без колебаний. Просто мяч, который влетел в кольцо, даже не коснувшись обода.

Мне было обидно. И за себя, и за друга. Колючка тоже меня игнорировала, даже не спросив, как там её бешеное животное. Я пару раз набирал её, просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Потому что переживал. Мы все переживали. Но мы просто ждали. И спали. Потому что после матча мы завалились в кровать и вырубились, как убитые.

А потом мы проснулись от тысяч звонков. И я услышал, как Андре сказал:

— В организме Карима Аль-Хасана обнаружен допинг.

И тогда я понял, что довёл свою шалость до конца. Практически. Оставались мелочи. Экспертиза, формальности, его отстранение от всех будущих матчей.

Ах да, я рассказал все не полностью, и понимаю, что у вас могли возникнуть вопросы.
Итак, первый вопрос, который мог возникнуть у вас в голове: как я не проболтался?

Да я сам в шоке, если честно! Вы знаете, кто я. Я болтаю без остановки. Я могу говорить о чём угодно и ни о чём одновременно. Я могу проболтаться о том, о чём даже не думал. Но здесь... здесь я молчал. Я держал рот на замке. И это было самое сложное.

Я помню, как сидел с парнями, слушал их разговоры, смотрел на них и чувствовал, как внутри всё кипит. Я хотел сказать им. Я хотел крикнуть: «Эй, я знаю, кто это сделал! И я знаю, как наказать этого ублюдка!» Но я молчал. Потому что если бы я сказал, если бы я хоть намекнул — они бы остановили меня. Они бы сказали, что это слишком рискованно. Что я могу попасться. Что это не моя война. Они бы попытались защитить меня. И я не мог позволить им это сделать.

Поэтому я улыбался, когда они шутили. Я смеялся, когда Адриан рассказывал свои дурацкие истории. Я хлопал Луку по плечу, когда он был в плохом настроении. И я молчал. Я держал всё внутри. И я горжусь собой! Я действительно горжусь собой! Потому что это было сложнее, чем любой матч. Сложнее, чем любой бросок. Сложнее, чем всё, что я делал в своей жизни.

А теперь второй вопрос: как я был уверен, что в жеребьёвке выпадет именно Карим?

Честно? Я не был уверен на сто процентов. Но я сделал всё, чтобы увеличить свои шансы.

Всё началось с того, что я узнал, как работает эта система. Допинг-тест после матча — это стандартная процедура. Но выбор игроков — это не случайность. Это жеребьёвка, да. Но жеребьёвку проводят люди. И люди могут ошибаться. Или их можно попросить.

Я не стал  никого подкупать. Это было бы слишком глупо и слишком рискованно. Вместо этого я просто... поговорил. У меня есть знакомый в медицинском штабе. Мы пересекались на нескольких матчах, и я знал, что он не любит Карима. Карим — тот ещё козёл, и он умудрился нахамить этому парню на прошлом матче. Я просто напомнил ему об этом. И сказал, что было бы неплохо, если бы Карим оказался в списке. Он усмехнулся и сказал: «Посмотрим».

Я не знал, сделает ли он это. Но я надеялся. И он сделал. Карим выпал. И это было идеально.

Ну а теперь третий вопрос: как я воплотил всё это в реальность?

Всё было до глупости просто. Эти идиоты даже не удосужились закрыть раздевалку на ключ. Серьёзно. Вы думаете, они были профессионалами? Нет. Они были просто наглыми выскочками, которые считали себя неприкасаемыми. И это было их ошибкой.

Всё произошло во время разминки. Они вышли на паркет, а я уже ждал своего момента. Как только они скрылись за дверью, я пулей вылетел из нашей раздевалки. Я чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Но я не останавливался. Я проскользнул в их раздевалку, и меня чуть не стошнило от запаха. Это было ужасно. Потные майки, грязные носки, дешёвый парфюм. Я чуть не задохнулся. Но я продолжал идти.

На столе стояли бутылки. Обычные пластиковые бутылки с водой. И по счастливой случайности бутылка Карима значительно отличалась от остальных. На ней была надпись на арабском. Видимо, он решил, что это круто. Или просто хотел выделиться. Но это сыграло мне на руку.

Я достал из кармана ампулу, которую дал мне Алек. Она была маленькой, почти невесомой. Я открыл её, и влил содержимое в бутылку. Всё заняло не больше пятнадцати секунд. Я убрал ампулу обратно в карман, вышел из раздевалки и присоединился к команде.

Никто ничего не заметил. Никто даже не посмотрел в мою сторону. Мы вышли на паркет, и я улыбался как идиот, потому что знал: я сделал это. Я сделал это, и никто не узнает. И Карим заплатит за то, что сделал..

А теперь я лежал, глядя в потолок, и улыбался как последний идиот. Я реально сделал это. Мы победили. Карим — всё. Он больше не будет стоять на нашей половине площадки с этой своей мерзкой усмешкой. Он не будет смотреть на Адриана с ненавистью. Он не будет пытаться нас сломать. Его дисквалифицируют. Исключат. И он исчезнет из нашей жизни.

Я закрыл глаза и чувствовал, как по телу разливается тепло. Мы выиграли матч. Мы выиграли эту войну. Добро победило зло. Всё правильно. Справедливость восторжествовала. Я защитил друга. Я отомстил за него. За то, что с ним сделали. За те дни в больнице. За его страх, который он даже не показывал. За его боль, которую он прятал за своей дурацкой улыбкой.

Я защитил его.

И мне казалось, что на этом всё закончится. Что теперь мы сможем просто играть. Просто быть вместе. Просто жить. Что Карим уйдёт в прошлое, как плохой сон, который забывается сразу после пробуждения. Что он больше никогда не посмеет даже взглянуть в нашу сторону. Что он сдохнет в своей ничтожной злобе, и мы никогда о нём не услышим.

Я был так уверен в этом. Так наивен. Я не знал тогда, как сильно я ошибался.

Если бы я знал, что Карим способен на большее. Если бы я знал, что он не остановится на поражении. Если бы я знал, что его злоба, как отрава, уже искала себе новую жертву... я бы никогда не позволил себе расслабиться. Я бы не спал. Я бы не улыбался. Я бы следил за каждым его шагом.

Но я не знал. И это был мой самый главный просчёт. Моя самая большая ошибка. Моя самая страшная слепота.

Потому что всего через часов... всё изменится. Навсегда.

Но в тот момент, я ничего не знал. Я просто улыбался, думая, что защитил друга. Что сделал всё правильно. Что добро победило зло.

И это была самая красивая ложь, в которую я когда-либо верил.

Примечания автора:

[1] Антагонист центральной нервной системы — в тексте упоминается как вещество X-7. Это вымышленное название, но в реальности существуют препараты, которые воздействуют на вестибулярный аппарат и могут вызвать потерю координации, головокружение и обморок. В профессиональном спорте такие вещества строго запрещены и классифицируются как допинг.

[2] Допинг-контроль в баскетболе — стандартная процедура после матчей, особенно на уровне университетских и профессиональных лиг. Жеребьёвка игроков для тестирования проводится случайным образом, но в тексте Этьен использует свои связи, чтобы повлиять на результат.

[3] Раздевалка перед матчем — в реальности раздевалки команд часто не закрываются на ключ, особенно во время разминки, когда все сосредоточены на игре. Это создаёт лазейки для тех, кто хочет действовать скрытно, как в случае с Этьеном.

[4] Быстродействующие вещества — некоторые допинговые препараты могут быть выведены из организма за несколько часов, поэтому их сложно обнаружить стандартным биохимическим анализом. В тексте Алек использует специальное тестирование, чтобы найти следы вещества в крови Адриана.

[5] Жеребьёвка допинг-теста — в реальности процедура проводится официальными лицами, но в тексте Этьен использует личные контакты, чтобы Карим попал в список тестируемых. Это художественное допущение для развития сюжета.

[6] Стероиды — в тексте Алек передаёт Этьену ампулу с сильнейшим стероидом, который должен быть обнаружен в крови Карима во время допинг-теста. В реальности использование стероидов в спорте запрещено и карается дисквалификацией.

[7] «Люмьер Ньюс» (Lumiere News) — неофициальный новостной паблик Университета Люмьер, где публикуются студенческие новости, слухи и скандальные материалы. Название происходит от французского «lumière» — «свет».

мои хорошие, наконец выгружаю вам, моим прекрасным читательницам, 20 главу 🤍

Этьен передает привет всем тем, кто так ждал!

хочу напомнить, (подписчицы моего тгк уже в курсе), что возможно, из — за некоторых обстоятельств, (связанных с резким уездом в Турцию), глав не будет недельки две🫠

21 августа будет месяц, как я выгружаю главы книги «Правило трёх секунд», и постараюсь в эту мини — дату порадовать вас хоть чем — то 🍓

а пока, можете подписаться на мои соц. сети :

тикток: emilaystories

и тгк, в котором мы с вами болтаем о книге, я раскрываю дату выхода новых дат, кидаю спойлеры, в общем, там интересно 🤭 ( во время отсутствия глав там буду присутствовать обязательно )

https://t.me/emilaystories

если не получилось найти, кидайте юзы, добавлю ❤️‍🩹

крепко обнимаю, ваша Лэй 🍓