Глава 18 . Дана. Там, где шипы не колются.

После прогулки с девочками мы наконец заходим в комнату. Софи плюхается прямо на заправленную кровать, раскинув руки в стороны, и смотрит в потолок с мечтательным видом. Я снимаю платок и вешаю его на спинку стула, чувствуя, как усталость разливается по плечам.

— Выглядишь воодушевлённой, — заговорщицки шепчет Эстель, садясь на край кровати рядом с Софи.

Софи приподнимается и бросает в неё подушку.

— А я согласна, — говорю я, поддакивая подруге. — Ты сияешь.

— И ты туда же! — обиженно хнычет Софи. — Лучшая подруга, называется.

— У Бруснички прекрасный хозяин, — спокойно замечает Эстель, и я вижу, как Софи заливается румянцем.

— Ну не то чтобы прекрасный... — начинает она, но голос её звучит неуверенно.

— Очень даже неплохой, — отвечаю я, улыбаясь.

— Возможно, вы правы, — нехотя соглашается она, пряча улыбку.

— В каком крутом пентхаусе, наверное, живёт Брусничка, — мечтательно произносит Эстель. — Скорее всего, у неё отдельная комната.

— Какая разница? — Софи пожимает плечами, но я вижу, как она улыбается. — Главное, чтобы была накормлена.

— Не переживай, Соф, — говорю я, присаживаясь на кровать. — Кормят её явно хорошо. Судя по тому, как она мурлыкала у тебя на руках, она вполне довольна жизнью.

Софи облегчённо вздыхает, и я чувствую, как напряжение в комнате сменяется тёплой тишиной.

— Дана, я хочу снова послушать что-то о религии, — мягко произносит Эстель, и я вижу, как её глаза становятся серьёзными.

Я широко улыбаюсь.

— О чём ты хочешь послушать на этот раз?

— Ну вот, смотри, — она садится поудобнее, — например, как в исламе относятся к мести? Разрешена ли она?

Я задумываюсь, собираясь с мыслями.

— К чему такая тема, Эстель?

— Ну... — она опускает взгляд. — Мы ведь все уверены, что Адриана подставили. И вообще, в жизни так много несправедливости. Просто интересно, с точки зрения религии, как она смотрит на вариант мести человеку, который причинил тебе зло.

Мы снова устраиваемся на любимом пушистом коврике. Софи и Эстель садятся рядом со мной, и я чувствую их тепло. Я начинаю говорить, стараясь, чтобы слова были простыми и понятными.

— В исламском праве существует правило, которое гласит: «Нельзя отвечать злом на зло». Если человек причинил тебе зло, ты имеешь право обратиться в суд, потребовать справедливости — это называется «кисас». Но отвечать тем же, мстить самостоятельно — запрещено. Это приводит к хаосу, к самосуду, к тому, что каждый сам решает, кто прав, а кто виноват.

— Потому что, если мы начнём мстить сами, то в мире не останется справедливости, — говорит Софи, и я киваю.

— Да. В Коране, в суре «Аш-Шура», сказано: «Воздаянием за зло является равноценное зло. Но если кто простит и установит мир, то его награда будет у Аллаха». В другой суре, «Ан-Нахль», говорится: «Если вы подвергнете их наказанию, то наказывайте их так, как они наказывали вас. Но если вы проявите терпение, то так будет лучше для терпеливых».

Я делаю паузу, давая им осмыслить услышанное.

— Из этих слов следует, что человек имеет право требовать справедливости, но прощение — всегда лучше. Пророк Мухаммад, мир ему, и благословение Аллаха, никогда никому не мстил из-за личных обид. Он всегда прощал тех, кто причинял ему зло. Одна из его жён, Айша, рассказывала: «Пророк никогда не отвечал злом тем, кто причинял ему зло. Он всегда прощал и никогда не пытался мстить».

— То есть, злом отвечать на зло не следует? — уточняет Эстель.

— Да. Религия учит нас мягкости. Ведь справедливость всё равно восторжествует. Если не в этом мире, то на том. И Аллах видит всё, что происходит.

— И эту самую религию называют злом? — усмехается Софи. — Когда она буквально одна из самых светлых и справедливых? Парадокс.

Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Ну что, Эстель, ты удовлетворена? — прищурившись, уточняю я.

— Более чем, Дана, — улыбается она.

Мы собираемся проводить Эстель до её комнаты, но когда выходим в коридор, мы замираем. Я чувствую, как воздух застревает в груди.

Коридор полностью забит огромными корзинами роз. Красные, белые, персиковые, нежно-розовые. Десятки корзин. Они стоят вдоль стен, у дверей, создавая бесконечную дорожку из лепестков и аромата, который заполняет всё пространство.

Я не могу дышать. По телу пробегает неприятный холодок. Неужели снова Карим?

Софи и Эстель со страхом переглядываются. Я вижу, как их лица бледнеют. Софи опускается на колени у самой большой корзины — белой, стоящей прямо у входа в нашу комнату, и ищет записку.

— Тут записка, — с волнением в голосе произносит она. — На французском. — Она выдыхает. — Не Карим.

Она протягивает мне маленький белый конверт. Я открываю его дрожащими руками и читаю вслух, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— «Я знаю, что ты колючая. Как эти розы. Но я всё равно хочу, чтобы они были у тебя. Потому что даже у самых колючих цветов есть красота, ради которой стоит терпеть шипы».

Я переворачиваю записку. Внизу — подпись. Цифра 7. Адриан.

Мы стоим в шоке, не зная, что сказать. Из комнат начинают выходить девушки, ахая, увидев море цветов. Я слышу, как кто-то шепчет: «Это для неё? Для Даны?» Я чувствую, как их взгляды скользят по моей спине.

— Откуда они, и для кого? — уточняет одна из девушек, высокая брюнетка с любопытными глазами.

— Видимо, для неё, — указывает на меня блондинка, увидев записку в моей руке.

Я густо заливаюсь румянцем. Софи забирает записку у меня из рук и читает вслух, и голос её звучит торжественно. По коридору пробегает шёпот.

— Как романтично! — произносит Эстель.

— Как глупо, — с грубостью в голосе говорю я. Я зла. Очень зла. Что за необдуманные поступки? Кто вообще так делает?

— Дане, как обычно, не нравится всё то, что идёт не по плану, — театрально заключает Софи, хлопнув меня по плечу. Кажется, сильнее, чем нужно.

Я закатываю глаза.

— Видимо, он сделал это после того, как ты рассказала, что Карим отправлял корзину! — хлопнув в ладоши, говорит Эстель.

Я закатываю глаза.

Тем временем из комнат начали появляться новые лица. Кто-то фотографировал всю эту дорожку из корзин, кто-то громко спрашивал, откуда это чудо, кто-то не стесняясь фоткался на фоне цветов. Я смотрю на всё это и чувствую, как внутри нарастает раздражение.

Когда собралось достаточно девушек, я решаю взять ситуацию в свои руки. Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы меня было видно, и громко начинаю:

— Всем доброго вечера! Не знаю, до какой степени нужно быть сумасшедшим, чтобы творить подобное, — я делаю паузу. — Но, видимо, бывают и не такие. Цветов тут слишком много, хватит на всех. Каждая из вас может взять столько цветов, сколько захочет.

На мгновение повисает тишина. А потом коридор взрывается радостными криками. Девушки бросаются к корзинам, разбирая цветы, смеясь и благодаря меня. Я чувствую, как внутри разливается тепло.

— Дана, ты — лучшая! — орёт кто-то из девушек.

— Это мило, — заключает Эстель, глядя на меня с уважением.

— Это круто! — восклицает Софи.

Я улыбаюсь. Наверное, глупо, что я раздала все цветы. Но я не хочу, чтобы они стояли в моей комнате. Я не хочу напоминаний о том, что кто-то думает, что я принадлежу ему.

Девушки собирают цветы, перевязывают их лентами, делятся друг с другом. Кто-то выносит вазы из комнат. Кто-то уже смеётся, и в коридоре становится светло и шумно. Я смотрю на всё это и чувствую, как напряжение постепенно уходит.

Спустя пятнадцать минут в холле появляется новая фигура. Девушка с крашеными фиолетовыми волосами, модными очками в тонкой оправе и джинсовом комбинезоне. В руках у неё — профессиональная камера.

— Сиерра! — кричит одна из девушек, и я чувствую, как внутри поднимается знакомое напряжение.

Сиерра оглядывается, и её лицо озаряется довольной улыбкой. Она явно нашла то, что искала.

— Идеальный фон для моего нового заголовка! — говорит она, снимая с шеи камеру.

Следом за ней появляются ещё две фигуры. Девушки, которых я вижу впервые.

— Нара и Роуз, — шепчет Эстель. — Её помощницы.

Я усмехаюсь.

— Что они помогают делать? Распространять слухи?

Подруга пожимает плечами.

— Итак, что тут у нас? — Сиерра подходит к порогу нашей комнаты и оглядывает коридор с профессиональным интересом.

— Цветы, — говорю я и протягиваю руку. — Дана.

— О тебе знают все, Дана, — говорит она, пожимая мою руку с лёгкой насмешкой. Затем переходит к Софи и Эстель.

— Она слишком хороша, — гордо заявляет Софи.

— Очень может быть, — усмехается Сиерра. — А от кого это?

— Это имеет значение? — спокойно уточняет Эстель.

— Конечно, имеет! — она поднимает бровь. — Не стану же я придумывать её ухажёра на ровном месте.

— Кто бы говорил, — тихо говорит Софи, скрестив руки на груди.

— Мы сами не знаем, — говорит Эстель, и я вижу, как она сжимает губы.

— Правда? И даже предположений нет? — Сиерра переводит взгляд на меня.

Я пожимаю плечами, стараясь сохранять спокойствие.

— Что ж, интересно, — она улыбается. — Мои подписчики сами придумают продолжение. Так даже интереснее.

Мы закатываем глаза. Сиерра щёлкает камерой, направляя её на нас. Я поднимаю руку.

— Давай обойдёмся без лиц, — прошу я уверенно.

— Оу, да, прости, — она опускает камеру. — Без лиц, — записывает Нара в блокнот.

Я чувствую, как нарастает шум. Сиерра начинает расспрашивать девушек, что они знают о цветах, кто их принёс, откуда они. Я стою в стороне и наблюдаю за этим хаосом. Кто-то уже обсуждает возможного отправителя, кто-то строит теории, и я чувствую, как эта история начинает жить своей жизнью.

Спустя два часа, еле-еле отделавшись от назойливой Сиерры, которая только и пыталась уговорить меня поучаствовать в интервью, мы закидываем пустые корзины в подсобку, а сами идём за пылесосом и мётлами.

— Не делай добра — не получишь зла, — подметая полы от лепестков, говорит Софи.

— Зато все счастливы и с цветами, — хихикнув, отвечает Эстель.

Мы заканчиваем мини-уборку и провожаем Эстель в комнату. Милен снова нет.

— Опять торчит в лаборатории, — говорит Эстель, оглядывая пустую комнату.

Мы обнимаемся, и она закрывает дверь.

Идём к себе. Я вытаскиваю записку, которую Софи нашла в корзине, и убираю её в ящик. Потом задумываюсь: почему я её не выкидываю? Снова открываю ящик и смотрю на неё. Изящный, аккуратный почерк, который совсем не вяжется с его образом. Софи обнимает меня со спины.

— Он милый, — говорит она внезапно.

Я поворачиваюсь.

— Он псих, — отвечаю я. — Потратил столько денег на бред.

— Не на бред, Дана, — она качает головой.

— Что?

— Не на бред, — повторяет Софи. — Цветы вызвали у тебя улыбку, разве нет?

Я заливаюсь румянцем.

— Нет.

— Ты можешь врать всем, но не мне, Дана. Ты улыбнулась. Я видела.

— Софи Готье, прекрати немедленно! — кричу я.

— Не кипятись, подруга, — мягко улыбается она.

Я стучу по её маленькой голове, явно намекая, что там мало серых клеточек. Мы переодеваемся в пижамы и ложимся спать. Софи тушит ночник.

— Спокойной ночи, Соф.

— Сладких снов, Даночка.

Мы просыпаемся рано. Сонная Софи тычет мне в лицо телефоном. Я непонимающе поглядываю на неё.

— Не на меня смотри, а на телефон! — рявкает Софи.

Я смотрю на экран. Новый пост в «Люмьер Ньюс».

«Наша звезда Дана Аль-Хаким не собирается останавливаться на достигнутом. Вчера, когда я зашла в их кампус, я не могла поверить своим глазам. Весь этаж был усыпан розами. Огромные корзины роз. На вопросы к Дане о том, кто бы это мог быть, она и её подружки всячески избегали ответа. Правда не знают отправителя или недоговаривают? Оставляйте свои предположения в комментариях — будем проводить расследование. P.S. Дана милашка — раздала всем цветы, оставив себе всего ничего. Я слышала, что марокканки щедрые. Теперь мы в этом убедились лично».

Я хлопаю по лбу.

— Какой же бред.

Софи фыркает.

— Вот Пьер, скажи мне, неужели я не заслужила цветочков? — спрашивает Софи, обращаясь к кактусу на подоконнике.

— Софи, у нас стоят четыре банки цветов на балконе, — напоминаю ей я.

— Ты не понимаешь романтики, — говорит она.

— И не хочу понимать.

Софи снова фыркает. Мы идём на кухню, где нас уже встречает Эстель, пьющая матчу.

— Как можно это пить? — закрыв нос пальцами, спрашивает Софи.

— Вообще-то она очень полезная, — отвечает Эстель, отпивая глоток.

— Гадость редкостная.

— Ты не понимаешь.

К нам присоединяются ещё несколько девушек. Одна из них, невысокая, с милым лицом и тёплой улыбкой, подходит ко мне.

— Дана, ещё раз спасибо, цветы шикарные, — говорит она мягко.

— Всегда пожалуйста, — отвечаю я.

Мы завтракаем, смеёмся, болтаем о пустяках. Я чувствую, как атмосфера становится теплее.

Мы собираемся в университет. Я читаю намаз. Мы выдвигаемся пешком. Осенняя Ницца становится всё прохладнее. Узкие улочки с деревянными ставнями, которые теперь почти всегда закрыты. Жёлтые и оранжевые листья, кружащиеся на ветру. Море уже не кажется таким тёплым, но город всё ещё дышит светом.

Мы расходимся у входа. Я иду к своему корпусу. Прихожу раньше всех.

— Доброе утро, милая, — говорит мадам Руссо, обнимая меня.

— Доброе утро, — отвечаю я.

— Как тебе работа с Авророй?

— Прекрасно. Она очень добрая, креативная. Ей нравятся мои идеи. Работать с ней — одно удовольствие.

— Я так и думала, — она улыбается. — Она — замечательный наставник. А ты — не менее замечательная подопечная.

Я улыбаюсь.

— Приятно слышать.

— Что ж, я слышала о неприятном инциденте, произошедшем вчера, — она смотрит на меня с беспокойством.

Я напрягаюсь.

— Да, весьма неприятное дело.

— Как я рада, что этого мерзкого парня — Карима, кажется, убрали, — говорит она.

— Я тоже рада.

— Адриан Дюбуа вступился за вас. Это о многом говорит.

Я краснею.

— Он сделал то, что сделали бы многие. Защитил беззащитную.

— Не такую уж и беззащитную, — усмехается она. — Говорят, вы сломали Кариму нос.

— Он сам споткнулся и упал, — говорю я, и мадам Руссо заливается тихим смехом.

— Всё это не так важно, — она успокаивается. — Важно, что сейчас вы в полнейшей безопасности. Это радует и успокаивает одновременно.

Моё лицо сияет.

— Сегодня поработаете с Авророй ближе к вечеру, — говорит она.

— Хорошо.

— А пока можешь готовиться к паре. Надеюсь, ты подготовилась к лекции. Будет устный опрос, — подмигнув, произносит она.

— Я всегда готова, мадам Руссо.

— Вот за это я тебя и люблю, Аль-Хаким.

Спустя полчаса в аудиторию начинают заходить люди. Я машу Эшли. Она садится рядом, запыхавшись.

— Цветы — отпад, — мягко произносит она, переводя дух.

— Тебе они тоже достались? — усмехнувшись, произношу я.

— Мне кажется, они достались практически каждой, — улыбнувшись, говорит она, попутно доставая телефон. — Вот, смотри.

Я беру телефон в руки. На фото — Эшли с подругой, перевязывающие букет из белых роз.

— Мило.

— Ещё как. Но я вот что хотела спросить. Вы и правда не знаете, от кого они?

Пару секунд я молчу, не зная, что ответить.

— Ты всё знаешь, но не хочешь говорить! — догадывается она.

— Ты меня раскрыла, — улыбаюсь я.

— Ладно. Всё равно мы узнаем, кто это, — подмигивает она.

Я пожимаю плечами. Надеюсь, что не узнаете.

Нас окликает мадам Руссо. Эшли прячет телефон.

— Надеюсь, ваша тема важна не менее той, что я сейчас рассказываю, девушки, — строго говорит она.

Эшли заливается румянцем.

— Извините.

— Но только в этот раз, — голос смягчается.

Я улыбаюсь. Оставшуюся лекцию я слушаю устный опрос. И наконец понимаю, что из себя представляет наш поток. Подростки из разных стран: парень по имени Праан из Индии отвечает вполне сносно, но неразвёрнуто. А вот кудрявая девушка из Сомали — Джасия — совсем не готова.

Мадам Руссо нагло игнорирует мою постоянно поднятую руку.

— Вы меня очень огорчаете, молодые люди, — начинает она, и я чувствую, как её голос становится твёрже. — Университет Люмьер — это не только статус. То, что вы студенты этого университета, — это, безусловно, хорошо. Но ваше безответственное отношение к подготовке меня вовсе не впечатляет. Я буду снижать баллы общего рейтинга. И уверяю вас, я смогу сделать это с лёгкостью.

В зале повисает мёртвая тишина. Мы с Эшли переглядываемся. Я ещё не видела мадам Руссо такой злой.

— Чтобы к следующей лекции, по моему предмету, все были готовы, — продолжает она. — Буду спрашивать всех без исключения.

Она переводит дух.

— Сегодня вы познакомитесь с двумя новыми преподавателями. У вас появятся два новых предмета, один из которых будет вести месье Огюст Монреаль, второй — мадам Аманда Флорес. Они оба — профессионалы высокого уровня. Я прошу вас отнестись к их предметам с уважением, как к любому другому.

Кто-то из парней сзади — кажется, тот самый Арес — усмехается:

— А вы остаётесь?

— Вы от меня не отделаетесь до самого выпуска, Арес.

Тот хохочет, но я вижу, как мадам Руссо сдерживает улыбку.

— Так же напоминаю о приближающейся Неделе талантов, — продолжает она. — Не забывайте, молодые люди. В этот раз участвуют Дана Аль-Хаким, Эшли Марсо и Дилан Браун.

— Вы уже говорили, — снова подаёт голос Арес, поднимая волну шума.

— Если нужно, повторю ещё столько раз, что у вас будет литься кровь из ушей, — отрезает она, и он замолкает.

Нарастает гул. Я слышу, как кто-то шепчется за моей спиной.

— Вы всегда тянете эту Дану, — закатив глаза, произносит девушка, сидящая рядом с Аресом. Милая на лицо, но на язык...

Мы с Эшли оборачиваемся. Мадам Руссо, услышав это, останавливается.

— Встаньте, — требует она.

— Что? — непонимающе хлопнув длинными ресницами, переспрашивает девушка.

— Прошу вас встать, Амели Бейль.

Девушка неловко поднимается, поправляя юбку.

— А сейчас громче повторите то, что вы сказали.

Та молчит, опустив голову.

— Что ж, Бейль, видимо, от вас я ничего не дождусь, — мадам Руссо вздыхает. — Тогда повторю вашу фразу за вас: «Вы всегда тянете эту Дану».

Напряжение в аудитории нарастает. Я чувствую, как все взгляды устремляются на нас.

— Так думают все, — добавляет девушка, пытаясь сохранить лицо.

— Ах, так? — мадам Руссо обводит аудиторию взглядом. — Поднимите руки те, кто считает, что я тяну Дану.

Ни одна рука не поднимается. Только рука Амели Бейль.

— Что ж, Амели, — спокойно говорит преподавательница, — видимо, так думаете только вы. А теперь давайте разберём вашу фразу. Я преподаю более двадцати лет. Десять из них — в Ницце, в университете Люмьер. Меня называют самым честным преподавателем факультета. И вы будете меня обвинять в том, что я «тяну» кого-то? Дана, встаньте, пожалуйста, — просит меня мадам Руссо.

Я поднимаюсь. Мадам Руссо смотрит на Амели.

— Итак, Амели, — спрашивает мадам Руссо, — скажи мне, что такое «международное гуманитарное право» и каковы его основные принципы?

Амели молчит, переминаясь с ноги на ногу.

— Я... — она начинает.

— Отвечай.

— Я не знаю, — наконец выдавливает она.

Мадам Руссо кивает и поворачивается ко мне.

— Дана?

— Международное гуманитарное право — это совокупность норм, регулирующих защиту лиц, не участвующих в вооружённых конфликтах. Основные принципы: гуманность, необходимость, пропорциональность и запрещение дискриминации. Все эти принципы закреплены в Женевских конвенциях 1949 года и дополнительных протоколах к ним.

Аудитория затихает. Я слышу только своё дыхание.

— А теперь, Амели, — продолжает мадам Руссо, — что такое «права человека»?

— Я... — Амели краснеет.

— Дана?

— Права человека — это неотъемлемые права, принадлежащие каждому человеку от рождения, независимо от расы, пола, национальности, религии, языка или любого другого статуса. Они включают право на жизнь, свободу, образование, равенство перед законом. Основополагающим документом является Всеобщая декларация прав человека, принятая ООН в 1948 году.

Тишина становится ещё глубже. Я чувствую, как некоторые студенты смотрят на меня с уважением.

— Ну, думаю, больше у вас, Амели, вопросов не возникнет, — победоносно заключает преподавательница.

— Я всё расскажу отцу! — кричит Амели, собирая свои вещи.

— Я боюсь только Господа Бога, — начинает мадам Руссо, — поэтому жалуйтесь кому угодно.

Мы победоносно переглядываемся с Эшли. Гул в аудитории нарастает. Арес собирает вещи следом за Амели, пытаясь выйти. Мадам Руссо преграждает ему путь. Он вопросительно смотрит на неё.

— С этих пор я не позволю вам появляться на территории моей аудитории, так и передайте, — спокойно говорит она, пропуская парня дальше.

— А что, если я не уйду? — усмехается он.

— Тогда садитесь на место, Арес Лиман, и не стройте из себя героя для девушки.

Тот, помедлив, садится. Я вижу, как он сжимает кулаки, но молчит.

— Надеюсь, вы все меня услышали, — заключает она.

Все согласно кивают. На этом пара окончена. Люди начинают постепенно расходиться. Я подхожу к столу мадам Руссо и тихо говорю:

— Спасибо вам.

— Не за что, Дана, — улыбается она. — Ты это заслужила.

Я улыбаюсь и выхожу в коридор.

Эшли догоняет меня.

— Эш, сегодня вечером, после последней пары мы будем работать с Авророй. Предупреди, пожалуйста, Дилана.

— Авророй? — вопросительно смотрит на меня девушка.

— Да.

— Ничего себе... Хорошо, я обязательно предупрежу Дилана. Жду эсэмэску, где и во сколько увидимся, — мягко говорит она.

Я киваю. Мы расходимся.

Я хочу пойти в столовую — туда, где, скорее всего, сидит Софи, попивая свой огромный капучино, а Эстель яростно отговаривает её пить. Но ноги ведут меня к баскетбольной арене. Я не держала мяч в руках больше трёх недель, если не считать забитой трёшки на игре. Руки гудят. Они жаждут этого ощущения. Я ничего не могу с собой поделать.

Я дохожу до арены. Осторожно заглядываю внутрь — пусто. Прохожу дальше и убеждаюсь: никого нет. Тренировка либо закончилась, либо ещё не началась. Паркет идеально отполирован, блестит под светом прожекторов. Около трибун лежит несколько мячей. Я выдыхаю.

Беру один из них. Синий. Кручу в руках, чувствуя знакомую шершавость резины. Я подхожу к линии трёхочковых и делаю бросок. Мяч описывает дугу и влетает в кольцо. Идеально. Я чувствую, как внутри разливается знакомое тепло. Я снова беру мяч, бросаю, ловлю, снова бросаю. Я чувствую, как мышцы начинают просыпаться, как движения становятся более точными, как я начинаю чувствовать мяч.

— Ты держишь мяч неправильно, — слышу я голос.

Я оборачиваюсь. Адриан стоит на входе, скрестив руки на груди. На нём домашняя форма университета, синяя майка, чёрные гетры. Волосы взъерошены. Он не приближается. Просто смотрит.

— Я уже говорила, что не нуждаюсь в твоих советах? — говорю я, поворачиваясь к нему.

— Да, — спокойно отвечает он. — Точнее, ты сказала, что не нуждаешься в советах человека, который сам не знает, чего хочет. Но ты ошиблась.

Я закатываю глаза, но смотрю на него. Он берёт другой мяч и бросает с той же линии. Идеально.

— Будешь дальше смотреть на меня, как на часть пейзажа? — ухмыльнувшись, спрашивает он.

— А ты будешь дальше смотреть на меня так, будто я — часть твоего мира?

— А что, если так и есть?

Я заливаюсь румянцем.

— Что?

— Что, если ты и есть часть моего мира?

Я отвожу взгляд.

— Дюбуа, ты, видимо, перегрелся на солнышке.

— Тебе понравились розы?

— Это было глупо.

— Но они тебе понравились.

— Это не имеет значения.

— Ещё как имеет, звёздочка.

— Как ты меня назвал?

— Звёздочка, — спокойно повторяет он. — У тебя есть имя, я знаю. Но звёздочка подходит больше.

— С чего вдруг?

— Ты такая же недосягаемая, как и они, — он смотрит на меня. — Звёзды.

— Хватит философии, золотой мальчик.

— Только что я был Дюбуа. А теперь я — золотой мальчик. Мне нравится.

— Не веди себя как дурак.

— Он ведет себя как дурак только когда в поле зрения появляешься ты, снежная королева — ухмыльнувшись, говорит Этьен, подходя к Адриану. Лука — за ним.

Я усмехаюсь, качаю головой и беру мяч, чтобы уйти.

— Ты слишком много говоришь, Лассо.

— Ты тоже, Аль-Хаким.

Я хочу уйти, но внезапно начинаю:

— Дай совет, — говорю я спокойно, обращаюсь к Адриану.

Он останавливается.

— Отпусти мяч чуть позже, — говорит он. — И не напрягай запястье. Ты слишком сильно крутишь его, из-за этого теряешь траекторию. Попробуй иначе.

Я поворачиваюсь, и он стоит на расстоянии. Я чувствую его взгляд на себе, и внутри всё переворачивается.

— А если я не хочу твоих советов?

— Тогда продолжай бросать неправильно, — пожимает он плечами. — Мне не жалко.

Я смотрю на мяч в своих руках. Потом на него. Он стоит неподвижно, не приближаясь. Я чувствую, как внутри поднимается раздражение.

— Ладно, — говорю я и бросаю, следуя его совету.

Мяч влетает в кольцо. Чисто. Красивее, чем в прошлый раз. Он улыбается.

— Неплохо, — говорит он.

— Неплохо? Это шикарно! — орёт Этьен, а Лука поддакивает.

— Мне, наверное, пора, — говорю я, уже направляясь к выходу с паркета. — Я и так задержалась.

Я чувствую на себе их взгляды, но не оборачиваюсь.

— Дана, — слышу я голос Этьена. — Ты всегда так резко уходишь?

Я оборачиваюсь. Он стоит на том же месте, чуть склонив голову, и смотрит на меня с лёгкой улыбкой.

— Это не от вас, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто... есть вещи, которые я должна учитывать.

— Какие? — спрашивает Лука, и в его голосе слышится не любопытство, а скорее интерес.

Я делаю паузу, собираясь с мыслями. Мне не хочется объяснять — это слишком личное. Но я знаю, что они не осуждают. Они просто не понимают.

— В моей религии есть понятие «махрам», — говорю я. — Это близкий родственник мужского пола, который имеет право сопровождать женщину в общественных местах. Это своего рода защита. Не ограничение. Защита.

Я вижу, как Этьен переглядывается с Лукой, но ни один из них не ухмыляется.

— То есть, — задумчиво тянет Этьен, — если бы мы были твоими братьями, то могли бы вот так просто сидеть и болтать?

— Если бы вы были моими братьями, — улыбаюсь я, — то я бы уже давно вас придушила.

Этьен заливается смехом. Лука качает головой, но я вижу, как он улыбается.

— А если серьёзно, — говорю я, — это не про вас. Это про меня. Про то, как я хочу жить. И мне не нужны чужие разрешения, чтобы объяснять это.

Адриан молчит. Я чувствую его взгляд на себе, но он не давит. Он просто стоит и слушает.

— Я понимаю, — говорит он наконец, и я слышу в его голосе что-то новое.

— Ладно, — говорю я, — мне действительно пора.

— Ислам — это интересно, — замечает Лука, когда я уже почти ухожу. — Надо будет почитать об этом.

— Какая ирония, — улыбаюсь я. — Эстель тоже самое сказала мне недавно.

— Может, и я заинтересуюсь, — вдруг говорит Этьен, и я вижу, как его глаза становятся серьёзными. — Только не говори Софи. Она подумает, что я пытаюсь произвести на неё впечатление.

— Слишком поздно, — смеюсь я, и выхожу с паркета, чувствуя, как на душе становится легче.

Иду к своему корпусу. Замечаю Габриэлу и удивляюсь — что она здесь делает? Она преграждает мне путь, скрестив руки на груди.

— Дай пройти, — требую я.

Она смотрит на меня сверху вниз, окидывая презрительным взглядом.

— И платочек с нашивкой университета. Какая мерзость, — начинает она.

Я в недоумении смотрю на неё и не понимаю, что я ей сделала. Она обходит меня вокруг, изучая, как экспонат.

— Совершенно обычная, — говорит она. — Таких кругом полно. Но я всё равно хочу понять, что именно ему понравилось в тебе.

Она приближается ко мне.

— Может, носик? — спрашивает она, касаясь моего лица. — Или эти глазки с длинными чёрными ресницами?

Я чувствую, как внутри поднимается злость.

— А может... — начинает она, и я перехватываю её руку.

— Ещё раз коснёшься меня хоть пальцем... — говорю я, сжимая её запястье.

— Дана Аль-Хаким? — раздаётся голос. Я оборачиваюсь и вижу мужчину в строгом костюме. Я отпускаю Габриэлу.

— Да.

— Что вы делаете? — спрашивает он.

— Вы видели? — театрально уточняет Габриэла, и в её глазах собираются фальшивые слёзы. — Она душила меня! Эта террористка!

Я закатываю глаза.

— Идёмте, Дана, — спокойно говорит мужчина. — У нас начинается пара. Что касается вас, Габриэла... — он поворачивается к ней. — Вы первые начали распускать руки, так что ваши слёзы, будьте добры, оставьте при себе.

Габриэла в шоке устремляет на него взгляд.

— Я расскажу отцу!

— Как говорит мадам Руссо, — улыбнувшись, произносит мужчина, — можете рассказывать кому угодно. Я боюсь лишь Господа Бога.

Мы заходим в аудиторию. Я благодарно киваю преподавателю и сажусь к Эшли.

— Кто это? — шепчу я.

— Видимо, новый преподаватель, — пожимает она плечами.

В аудитории начинается перешёптывание.

— Прошу минуточку внимания! — хлопнув в ладоши, произносит он. — Я — Огюст Монреаль, ваш преподаватель по сравнительному правоведению.

Я рассматриваю его: умный взгляд, седина, пенсне на носу. Он явно не новичок в преподавании.

— Итак, — он обводит нас взглядом, — входного теста не будет. Мы проведём викторину. Кто наберёт больше баллов — освобождается от домашнего задания. Есть желающие?

Я уверенно поднимаю руку. Следом летит рука Эшли.

— Отлично, — улыбается он. — Хвалю вас за смелость. Остальные, просьба внимательно слушать. Эта информация обязательно пригодится вам в будущем.

Он задаёт вопросы по теме, и я вижу, как Эшли старается. Она отвечает быстро, но я чувствую, что она хочет выиграть. Я решаю уступить ей, даже когда знаю ответы. Я вижу, как её глаза загораются.

— Эшли Марсо выигрывает и освобождается от домашнего задания, — провозглашает он. — Остальные получают домашку.

— Спасибо, — шепчет мне Эшли.

— За что? — удивляюсь я.

— Ты могла ответить, но не стала. Я знаю.

— Ты тоже могла, — улыбаюсь я.

— Но ты быстрее, — говорит она. — Ты всегда быстрее.

— Это не всегда так, — отвечаю я.

Мы улыбаемся друг другу.

Начинается следующая пара. Мы в предвкушении новой фигуры. В аудиторию заходит женщина средних лет с добрыми голубыми глазами, стройная, в строгом костюме.

— Всех приветствую, — говорит она. — Я — Аманда Флорес, ваш преподаватель по юридической этике. Надеюсь, мы с вами сработаемся. Спешу обрадовать: ничем я вас в начале испытывать не буду, но будьте готовы к тому, что после каждой лекции будет устный опрос. Не отвечаете на вопросы — получаете незачёт. Это как зачёт, только я ими не разбрасываюсь.

Она улыбается, и я чувствую, что она строгая, но добрая.

— Сегодня начнём с введения в курс. Итак, кто скажет мне, что такое юридическая этика?

Я поднимаю руку и уверенно отвечаю:

— Юридическая этика — это совокупность норм и принципов, регулирующих поведение юристов в профессиональной деятельности. Она включает в себя такие аспекты, как честность, конфиденциальность, уважение к клиенту и коллегам, а также соблюдение законов и профессиональных стандартов.

— Отлично, — кивает она. — Мне нравится твой подход. Как тебя зовут?

— Дана. Дана Аль-Хаким.

— Дана, — повторяет она. — Я слышала, ты участвуешь в Неделе талантов?

— Да, я, Эшли Марсо и Дилан Браун, — отвечаю я.

— Это прекрасно, — улыбается она. — Будем ждать от вас результатов.

— Благодарю.

Мы отсиживаем пару. После неё мне звонит мадам Руссо.

— Дана, — говорит она, — Аврора будет ждать вас в библиотеке к восемнадцати часам. Предупреди Дилана и Эшли.

— Хорошо, — отвечаю я.

Я сбрасываю трубку и звоню Эшли. Она не берёт трубку. Я сразу иду к библиотеке, где уже нахожу Аврору. Она склоняется над столом, что-то увлечённо пишет, её густые волосы распущены. Заметив меня, она привстаёт и улыбается.

— Дана, привет! — говорит она, обнимая меня.

Я улыбаюсь, обнимая её в ответ.

— Ну что, где твои напарники?

— Скоро будут... надеюсь.

Аврора качает головой с лёгкой улыбкой.

— Что ж, будем ждать, — она смотрит на часы. — Время до восемнадцати у нас ещё есть.

Я киваю.

— Чем занимаешься? — уточняю я.

— Я нашла несколько интересных претендентов для нашего проекта, — говорит она, открывая папку. — Дети из Марокко, которые недавно переехали во Францию. У них есть истории, которые стоит услышать. Я также нашла одну девочку, которая родилась во Франции, но её семья потеряла родной язык. Это будет идеальный пример для нашей темы.

— Отлично, — говорю я, садясь рядом. — Тогда продолжаем.

Проходит некоторое время. Мне звонит Эшли.

— Прости! — начинает она. — Я совсем забыла. Где ты?

— Мы с Авророй в библиотеке, — тепло говорит она.

— Скоро будем! — орёт Дилан в трубку.

— Ждём! — говорю я.

Внезапно кто-то подходит к Авроре, пока я говорю по телефону.

— Кто там? — уточняет Аврора, снова склонившись к учебникам.

Я поднимаю голову. Снова он. Адриан. Я закатываю глаза.

— Самый напыщенный и самодовольный тип из всех, что я знаю, — заключаю я, скрещивая руки на груди.

— Не знала, что мой сын такой, — усмехнувшись, отвечает Аврора, обнимая Адриана.

Я застываю. Я чувствую, как мир переворачивается. Она его мать?!

Адриан ухмыляется.

— Как ты, сынок? Кушал? — осведомляется Аврора.

— Да. Вижу, вы заняты.

— Да, — говорит она, — готовимся к Неделе талантов.

— Я помешал?

— Нисколько.

— Помешал, — говорю я.

Аврора наблюдает за нами с игривым выражением лица.

— Пардон, — говорит Адриан. — Уже ухожу.

— Прости, — говорю я Авроре, когда он уходит. — За то, что так высказалась о твоём сыне.

— Брось, — улыбается она. — На людях он совершенно такой, каким ты его и описала.

— А не на людях? — уточняю я.

— Не на людях, — она делает паузу. — Самый добрый, самый заботливый, самый... уязвимый.

Я уставляюсь на неё во все глаза.

— Звучит так, будто ты описываешь совершенно другого человека.

— Возможно, — она пожимает плечами. — Но так оно и есть.

Эшли влетает с ноги, Дилан за ней.

— Извиняюсь! — кричит она.

— Извиняемся, — добавляет он.

Мы переглядываемся с Авророй и улыбаемся.

— Что вы успели изучить? — спрашивает она.

Мы рассказываем о своих идеях, о том, как собираемся структурировать проект. Аврора слушает, кивает, делает пометки. Я чувствую, как работа начинает обретать форму. Мы обсуждаем, кто за что отвечает: Эшли берёт на себя исследовательскую часть, Дилан — организационную, я — содержание и связь с участниками.

— Давайте сфокусируемся на главном, — говорит Аврора. — Мы должны показать, что образование — это не просто слова. Это реальная возможность изменить жизнь.

Мы работаем до тех пор, пока я не чувствую, как усталость застилает глаза. Наконец мы прощаемся. Я иду к себе. Софи уже лежит в кровати, но она встаёт и заваривает чай.

— Ты сегодня поздно, — говорит она, протягивая мне чашку.

— Работали над проектом, — отвечаю я, садясь рядом.

— И как?

Аврора замечательная, — говорю я, глядя в кружку с чаем.

Софи кивает, но я чувствую, что она хочет что-то спросить. Я делаю паузу, а потом добавляю:

— К тому же, она Дюбуа.

Софи попёрхивается чаем. Она закашливается, вытирает губы и уставивается на меня так, будто я только что сказала, что земля плоская.

— Она... кто?! — выдавливает она.

— Дюбуа, — спокойно повторяю я, следя за её лицом.

Софи отставляет кружку и хватает ноутбук. Её пальцы летают по клавиатуре.

— Как мы могли не понять? — бормочет она, открывая страницу за страницей. — Аврора Дюбуа. Жена Ксавьера Дюбуа, экс-чемпиона. Мать Адриана Дюбуа. Благотворительные фонды по всей Европе. Тысячи фотографий.

Она поворачивает экран ко мне. На снимках — Аврора сидит на трибунах, на матчах, на тренировках, в разных городах. Рядом с ней — Адриан. Маленький, подросток, взрослый. Она всегда с ним, всегда на заднем плане, но всегда рядом. Я чувствую, как внутри что-то сжимается.

— Он знает, — тихо говорю я. — Она сама говорила мне, что всегда ходит на его матчи. Он знает, что она рядом.

— Что-то ты сильно задумалась, — замечает Софи.

— Я обозвала его, — признаюсь я. — Когда Аврора подошла к нему, я сказала, что он самый напыщенный и самодовольный тип, которого я знаю. А она оказалась его матерью.

Софи замирает, а потом смеётся  так, что, кажется, даже стены дрожат.

— Ты как всегда, в своём стиле, — вытирая слёзы, говорит она.

— Я не знала, — вздыхаю я, но тоже улыбаюсь.

— И как она отреагировала?

— Она сказала, что я права, — пожимаю я плечами. — И что «на людях он совершенно такой, каким ты его описала». А потом она сказала, что не на людях он совсем другой.

— И какой же он не на людях? — прищуривается Софи.

— Добрый, заботливый, уязвимый, — повторяю я слова Авроры, и они звучат странно в моём рту. — Её слова.

Софи смотрит на меня с лёгкой улыбкой, но ничего не говорит. Я опускаю взгляд в кружку, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

— Ладно, — говорю я, чтобы сменить тему. — Расскажи лучше, что у тебя нового.

Софи откидывается на подушку, сложив руки за головой.

— А у меня, между прочим, прогресс, — с гордостью произносит она. — Я работаю над проектом с дизайнерами из Парижа. Настоящими. У них там свои студии, ткани, манекены.

Она заговорщицки улыбается.

— Мы работаем с невероятными материалами. Шерсть, шёлк, лён. Я подбираю текстуры под восточную тему — сочетание современного и традиционного. Ты не представляешь, что такое работать с настоящими профессионалами. Они не просто рисуют — они чувствуют ткань.

— Ты звучишь как человек, который нашёл своё призвание, — улыбаюсь я.

— Я нашла его, — кивает Софи. — И я хочу, чтобы ты увидела, что я сделаю на Неделе талантов. Это будет нечто.

Я смотрю на неё и чувствую, что впервые за долгое время мы обе движемся вперёд.

— У нас всё получится, — говорю я. — Я чувствую это.

— Конечно, — улыбается она. — Мы же вместе.

Примечания автора:

[1] Кисас — в исламском праве — принцип равного возмездия, который позволяет пострадавшему требовать справедливого наказания для виновного, но не мстить самостоятельно.

[2] Махрам — в исламе — близкий родственник мужского пола, за которым женщина может не закрывать лицо и с которым ей разрешено находиться в уединении. К махрамам относятся отец, брат, сын, дядя, дедушка, муж.

[3] Неделя талантов — ежегодное мероприятие в Université Lumière, в рамках которого студенты представляют свои проекты по выбранным направлениям.

[4] «Люмьер Ньюс» (Lumiere News) — неофициальный новостной паблик Университета Люмьер, где публикуются студенческие новости, слухи и скандальные материалы.

[5] Месье Огюст Монреаль — преподаватель сравнительного правоведения в Université Lumière, муж мадам Руссо.

[6] Мадам Аманда Флорес — преподаватель юридической этики в Université Lumière, строгая, но справедливая.

[7] Сиерра Хаксли — ведущая «Люмьер Ньюс», известная своими скандальными публикациями и любовью к слухам.