Глава 9. Адриан. Внезапное осознание.

Я снова просыпаюсь с дикой, пульсирующей болью в голове. На этот раз — не в своей постели, а на огромном диване в гостиной Этьена. С того самого утра, когда отец в очередной раз посмотрел на меня так, будто я был ошибкой его идеального плана, мы не обменялись ни словом. Я ушёл. И не возвращался.

Я лежу на спине, смотрю в потолок и чувствую, как внутри разрастается та самая пустота, которую я научился не замечать. Но сейчас, в тишине этого дома, где пахнет кофе и счастьем, она становится особенно осязаемой.

Отец никогда не видел во мне сына. Я понял это окончательно ещё будучи подростком. Он видел во мне проект. Черновик. Глину, из которой нужно слепить его копию. Идеальную. Безупречную. Такую же, как он сам. Или даже лучше.

Я помню каждую секунду своей жизни, где он показывал свою жестокость. Это была не просто строгость. Это была холодная, расчётливая, методичная жестокость, которая не оставляла шрамов на коже, но оставляла раны на душе. Раны, которые не заживали годами.

В пять лет я упал с велосипеда. Я разбил колено до крови, содрал кожу на ладонях. Я плакал. Я ждал, что он подойдёт, обнимет, скажет, что всё будет хорошо. Он подошёл. Посмотрел на мои руки. И сказал: «Мужчины не плачут, Адриан. Встань и иди дальше».

В восемь лет я впервые проиграл на соревнованиях. Не в баскетболе, в лёгкой атлетике. Я пришёл третьим. Он не смотрела на меня всю дорогу домой. В машине стояла такая тишина, что я слышал собственное дыхание. Дома он подошёл ко мне и сказал: «Третье место — это не место. Это позор. Запомни это».

В двенадцать я получил первую серьёзную травму на баскетбольной площадке. Я подвернул лодыжку так, что нога распухла и посинела. Я плакал. Я ждал, что он подойдёт и скажет, что всё будет хорошо. Он подошёл. Посмотрел на мою ногу. И сказал: «Вставай. Игра не ждёт».

Я встал. Я играл. Я не мог наступить на ногу, но я играл. Потому что если бы я не встал, он смотрел бы на меня с тем же холодным презрением, с которым смотрел каждый день. Я научился терпеть боль. Я научился не показывать слабость. Я научился быть тем, кем он хотел меня видеть.

В шестнадцать он впервые ударил меня. За то, что я не забил решающий мяч. Мы были на тренировке, в пустом зале. Он подошёл ко мне, схватил за майку и притянул к себе. «Ты позоришь мою фамилию, — прошипел он. — Ты позоришь меня».

Он ударил меня по лицу. Я упал. Я смотрел на него снизу вверх и ненавидел его. Я ненавидел его так сильно, что готов был убить его в тот момент.

Он ушёл. Я лежал на холодном паркете и смотрел в потолок. Я не плакал. Я не позволял себе плакать с того самого момента, когда он сказал, что мужчины не плачут.

Я ненавидел его. И я ненавидел себя за то, что не мог перестать хотеть его одобрения. За то, что внутри меня жил маленький мальчик, который всё ещё ждал, что однажды отец скажет: «Я горжусь тобой».

Эти обиды копились годами. Как камни, которые я носил в карманах. Тяжёлые, острые, они резали кожу, но я не мог их выбросить. Они стали частью меня. Они определяли каждое моё движение, каждое слово, каждый вздох.

Не было никого, кому я мог бы рассказать об этом. Кроме друзей. И мамы.

При воспоминании о ней на моём лице появляется едва заметная улыбка. Мама. Единственный человек, который смотрел на меня не как на проект. Которая видела во мне просто сына. Которая приходила на каждый мой матч, даже когда отец говорил, что это «пустая трата времени». Которая сидела на трибунах одна, потому что он никогда не приходил. Которая хлопала так громко, что я слышал её голос даже сквозь рёв толпы.

Я помню, как она приходила в мою комнату после того, как отец оставлял меня с разбитыми коленями и разбитым сердцем. Она садилась на край кровати, гладила меня по голове и говорила: «Ты сильный, Адриан. Ты сильнее, чем он думает. Ты сильнее, чем он сам».

Она была моим светом. Она была моей опорой. Она была тем, что держало меня на плаву, когда я тонул в своей собственной злости.

Звонит телефон. Я смотрю на экран и чувствую, как внутри разливается тепло.

— Адриан, дорогой, как ты? — её голос — мягкий, ласковый, до боли любимый — проникает в самые тёмные уголки моей души.

— Всё в порядке, мам, — говорю я, чувствуя, как голос становится мягче. — Сегодня играем на домашнем паркете.

— Я знаю, милый. И я знаю, что вы возьмёте этот матч. Будь так же уверен, как твои родители, — она делает паузу, осторожно добавляя: — мы верим в тебя.

— Родители? — я усмехаюсь, чувствуя, как внутри поднимается горечь. — Что-то я не припомню ни одного из родителей, кроме тебя, мам.

— Не говори так, Адри, — мягко упрекает она. — Отец любит тебя. Он просто не умеет это показывать.

— Не умеет? Мам, он никогда не говорил мне этого. Ни разу. Даже когда я приносил золото. Даже когда я выигрывал чемпионаты. Он смотрел на меня так, будто этого недостаточно. Будто я всё ещё не оправдал его ожиданий.

— Он переживает, — наконец говорит она. — Ты же знаешь, твой отец... он всегда был таким.

— Я знаю, — тихо отвечаю я. — И именно поэтому я не хочу с ним говорить.

— Я понимаю, — её голос становится мягче. — Как там мои мальчики? Лука и Этьен?

Я улыбаюсь. Я знаю, что она меняет тему, но я позволяю ей это сделать. Потому что она всегда умела находить правильные слова.

— Лучше всех! — орёт в трубку Этьен, который лежит рядом на диване. Он вырывает у меня телефон, переключает на видео и подносит экран к своему лицу.

— И тебе привет, рыжий кот, — улыбается мама.

Этьен с силой пихает мирно спящего Луку в бок. Лука с грохотом поваливается с дивана.

— Какого... — начинает он, но замирает, увидев на экране лицо моей мамы.

— Лукоша! Ты вырос с последней встречи, — мягко замечает она.

— Вы тоже прекрасно выглядите, мадам Дюбуа, — говорит он, приглаживая волосы и делая вид, что не только что упал с дивана.

— Они всё ещё ниже меня, мам, — ехидно заявляю я и получаю громкий подзатыльник от Этьена.

— Вообще-то, среднестатистически, мы считаемся высокими парнями, — продолжает Лука, поправляя майку и пытаясь сохранить достоинство.

Я передразниваю его, повторяя его слова с глупым выражением лица, и напоминаю, что я выше них на целых семь сантиметров. И это не обсуждается.

— Зато я харизматичнее, — шепчет Этьен, встаёт на диван, просит меня направить телефон на него и начинает петь. Громко, раскидисто, с таким энтузиазмом, что кажется, будто он выступает на стадионе. Он изображает из себя рок-звезду, размахивает руками, закрывает глаза и орёт что-то про любовь и свободу.

— Идиот! — орёт Лука, поваливая его подушкой. Этьен падает, но продолжает петь, лёжа на спине, даже не сбиваясь. Лука налетает на него, и они начинают борьбу, как два пятилетних мальчишки.

— Мам, ты уверена, что им двадцать? — спрашиваю я, смеясь в трубку вместе с ней.

— Для нас вы навсегда останетесь маленькими малышами, родной, — её голос становится мягче. — И я очень рада, что у тебя есть такие друзья.

— Я тоже, — говорю я, и это правда.

Я смотрю на них. На Этьена, который уже зажал Луку в захвате и что-то кричит про «непобедимого рыжего льва». На Луку, который пытается вырваться, но улыбается. На их дурацкую, бессмысленную возню. И я понимаю, что это — моя семья. Не та, которая дана по крови. А та, которую я выбрал сам.

— Тебя ведь не будет на матче, да? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Адри... — начинает она.

— Всё в порядке, мам, — перебиваю я. — Я понимаю. И не обижаюсь. Даже не думай.

— Знаешь, я скоро лечу домой, — говорит она, и её голос становится живее. — В университете начинается Неделя талантов у первого курса через месяц. Одна из преподавателей попросила меня поучаствовать и помочь с реализацией проекта одной из первокурсниц. Дана Аль-Хаким, кажется. Ты случайно не знаешь её?

Я замираю. Дана Аль-Хаким. Имя, которое отдаётся в моей голове. Смутно знакомое. Будто я уже слышал его раньше. Но я не могу вспомнить, где и когда.

— Да вроде нет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Девушка молодец, — продолжает мама. — Она выбрала очень сложную и важную тему: помощь детям из других стран, которые приезжают во Францию без языка и без поддержки. Она хочет открыть школы для детей-мигрантов, чтобы они могли учиться и не терять себя в чужой стране. Её преподаватель, мадам Руссо, говорит, что у неё огромный потенциал. Проект направлен на то, чтобы показать, как образование может стать мостом между культурами. Она будет работать с благотворительным фондом, который помогает детям адаптироваться. Я очень рада, что смогу помочь ей в этом.

— Дана Аль-Хаким? — переспрашивает Лука, пытаясь выбраться из хватки Этьена.

— Что вы сказали? — Этьен отпускает Луку и садится.

— Мы говорим о Дане, первокурснице, которая учится на факультете международного права, — объясняет мама.

— Это та, которую мы видели в библиотеке! — громко говорит Этьен.

— В какой библиотеке? — уточняю я.

— В университетской, — усмехается он. — Или ты думаешь, что мы собственной персоной появились бы в какой-то другой библиотеке? Мне нужна была книга по истории спортивного менеджмента, я искал её целый час, и она сидела там, посмотрела на нас так, будто мы ворвались в её личное пространство. Слишком умная, довольно резкая, хотя помогла нам без колебаний. Ну и взгляд! Она посмотрела на нас так, будто мы недостойны её времени.

— Да, я это тоже заметил, — мягко добавляет Лука. — Довольно своенравная и резкая, но, думаю, нам просто показалось.

— Показалось? — Этьен фыркает. — Да она нас взглядом прожгла! Как кошка, честное слово. У неё глаза светились так, что мне стало страшно. Она смотрела на нас, как на шумных детей, которые мешают взрослым.

— Красивые глаза, идиот, — говорит Лука. — Она выглядит так, будто много времени проводит на солнце. Интересно, откуда она? Саудовская Аравия? Эмираты? Египет?

— Берите выше, — пальцем указывает мама, вслушиваясь в разговор. — Она из Марокко.

— Тогда вот чем объясняются её веснушки, — проговаривает Лука.

Но я его почти не слышу.

Марокко. Касабланка. Моё совершеннолетие и наше первое путешествие с парнями вместе.

Я опоздал на самолёт, в котором летели друзья, поэтому пришлось лететь рейсом позже. После долгого перелёта я чувствовал себя странно. Марокко душил изнутри. Парни встретили меня в аэропорту, и мы отправились в отель. Мы оставили вещи в самом сердце Касабланки, и я решил немного прогуляться, чтобы оценить колорит.

Я не знал, что заблудился, пока не услышал азан.

Он звучал иначе, чем в Ницце. Здесь он был не просто голосом с минарета — он был самим городом, его дыханием, его пульсом. Он разливался по узким улочкам, проникал сквозь щели между ставнями, оседал на нагретых камнях. Я стоял посреди переулка, вымощенного старой брусчаткой, и не понимал, как сюда попал. Телефон был мёртв уже больше часа. Кошелёк, кажется, остался в такси, которое довезло меня до отеля. Я усмехнулся собственной глупости. Капитан баскетбольной команды, который никогда не теряет мяч, только что потерял самого себя.

Жара стояла липкая. Футболка прилипла к спине. Я провёл рукой по лицу — пальцы стали мокрыми. Где-то рядом пахло хлебом, шафраном и мятой. Я сделал шаг, потом ещё один. Улочки извивались, как змеи, и мне казалось, что я хожу по одному и тому же месту. Те же двери, те же ставни, тот же орнамент на стенах. Марокко красивое. Марокко душит.

Я услышал шаги. Лёгкие, быстрые. Девушка вышла из-за угла с пакетом в руках, остановилась, увидела меня и чуть наклонила голову. Бирюзовый платок, карие глаза, руки, сжимающие пакет с хлебом и зеленью. Она была примерно моего возраста, но смотрела так, будто видела таких потерянных туристов каждый день.

— Потерялся? — спросила она по-французски, без акцента.

— Похоже на то, — сказал я.

— Что, телефон сдох?

— И кошелёк, кажется, тоже.

Она смотрела на меня с лёгкой усмешкой, но не снисходительной. Скорее — оценивающей.

— Ты не похож на того, кто теряет кошельки.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент, — сказала она. — Просто наблюдение.

Она прошла мимо меня, даже не сбавив шага, но на полпути остановилась и обернулась.

— Ты вообще знаешь, где ты?

— В Марокко.

— Умный. Я спрашиваю — в каком районе?

Я оглянулся. Белые стены, синие ставни, горшки с геранью на подоконниках. Всё выглядело одинаково.

— Понятия не имею.

Она закатила глаза. В этом жесте не было злости — только лёгкое раздражение человека, который привык всё решать за других.

— Иди за мной, — сказала она, уже поворачиваясь. — Только быстро. У меня хлеб остывает.

Я пошёл за ней. Она не смотрела на меня, не проверяла, иду ли я. Она просто знала, что я иду.

— Ты первый раз в Марокко? — спросила она, не оборачиваясь.

— Второй.

— И каждый раз теряешься?

— Только в этот.

Она фыркнула — не то чтобы усмехнулась, но что-то близкое.

Мы прошли мимо мечети, мимо старого рынка, мимо лавки, где продавали сладости. Она шла уверенно, как будто каждый камень здесь был частью её дома. Я смотрел на её затылок, на платок, завязанный узлом, и думал о том, что она не спросила, откуда я. Не спросила, как меня зовут. Не предложила помощь. Она просто взяла и повела.

— Твой отель через три дома, — сказала она, остановившись на краю небольшой площади. — Вон там, видишь?

Я посмотрел в ту сторону и узнал вывеску. Я был в двух минутах ходьбы.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответила она и развернулась, чтобы уйти.

— Эй, — окликнул я. — Как тебя зовут?

Она остановилась, обернулась через плечо. Глаза сверкнули в свете уходящего солнца.

— Неважно, — сказала она. — Ты же всё равно меня не запомнишь.

И она ушла. Я стоял на площади и смотрел, как она исчезает за углом. Слышал её шаги, потом они стихли.

Я не знаю, сколько я простоял там. Минуту. Пять. Может быть, больше. Солнце уже начало садиться за крыши, окрашивая небо в оранжевый и золотой. Я смотрел в ту сторону, где она скрылась, и чувствовал странную пустоту внутри. Как будто она забрала с собой что-то важное, чего я не мог назвать. Я не знал её имени. Не знал, где она живёт, кем работает, почему оказалась здесь в этот час. Я знал только цвет её платка. И её глаза, которые смотрели на меня с холодным спокойствием, без интереса, без любопытства — просто как на часть пейзажа.

Я повернулся и пошёл к отелю.

Город вокруг меня оживал. Зажглись фонари. Где-то играла музыка. Где-то смеялись дети. Марокко жило своей ночной жизнью, но я шёл мимо, не замечая ничего. В голове застрял её образ — бирюзовый платок, тёмная одежда, лёгкая походка, которая не оставляла следов на брусчатке. Она была странной. Тихой. Почти нереальной. Она не дала мне ничего — ни улыбки, ни имени, ни взгляда дольше секунды. Но она оставила после себя тишину. Плотную, густую, как воздух в этом городе.

В номере я сел на кровать и уставился в стену. Я не мог объяснить себе, что чувствую. Это не было влюблённостью. Это было что-то другое — более глубокое и странное. Чувство, что я столкнулся с чем-то настоящим в мире, где всё было фальшивым. С человеком, которому не нужно было моё имя. Который не искал моего внимания. Который просто прошёл мимо и исчез.

Я так и не узнал её имени.

— Адриан! Ты куда пропал? — орёт мне в ухо Этьен.

Я вздрагиваю, выныривая из воспоминаний.

— Думаю, он вспомнил о нашем призраке в бирюзовом платке, — усмехается Лука.

— Которая его отшила? — смеётся Этьен.

— Завалите пасть, — грубо бросаю я, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Либо вы перестаёте на меня смотреть так, либо я втащу каждому по очереди так, что вы не сможете играть сегодня в старте.

Они продолжают смотреть на меня с той же идиотской улыбкой. Я встаю с дивана, и они с визгом выбегают из комнаты.

— Ты серьёзно думаешь, что это она? — кричит Этьен из коридора.

— Я не знаю, — честно отвечаю я, выходя за ними. — Но я узнаю.

— Когда? — Лука появляется из-за угла, ухмыляясь.

— Позже, — говорю я. — Сначала игра. Потом я решу.

— Ты решишь? — усмехается Этьен. — Или будешь стоять и смотреть на неё, как в Марокко?

— Заткнись, — говорю я, но улыбаюсь.

— Я хочу видеть эту встречу, — говорит Лука. — Это будет эпично.

— Я тоже, — добавляет Этьен. — Она тебя узнает? Или ты снова будешь призраком?

— Не знаю, — говорю я. — Но я напомню ей.

Мы спускаемся по лестнице. В холле нас встречает Ариэлла — старшая сестра Этьена. Она высокая, с тёмными волосами, как у матери, и теми же веснушками, что и у Этьена. На руках у неё малыш, а рядом стоит её муж — Микаэль, высокий темноволосый мужчина с добрыми глазами, который держит за руки двух маленьких девочек, близняшек, с кудряшками и огромными глазами.

— Чемпионы! — кричит Ариэлла, подходя к нам и заключая в объятия сначала Этьена, потом Луку, а со мной обменивается лишь легкой улыбкой. — Я так рада, что мы успели! Вы сегодня порвёте их! Я смотрела их последние матчи, они вялые, как мокрые тряпки!

— Ариэлла, — говорит Микаэль, улыбаясь, — не настраивай их на слишком лёгкую победу.

— Я просто говорю, что я видела, — она подмигивает нам.

— Она всегда так говорит, — смеётся Этьен, пока она треплет его кудрявую голову.

— Потому что я права, — отвечает она. — Вы их сделаете.

Малыш на её руках начинает хныкать, и она переключает внимание на него. Я смотрю на её детей — двух девочек-близняшек, которые уже бегают по холлу, и малыша, который только начинает сидеть. Ариэлла и Микаэль — счастливая пара. Они уехали в Австралию несколько лет назад, но всегда приезжают на важные матчи. Они — часть семьи. Настоящей.

— Эй, Адриан! — кричит Ариэлла. — Ты с нами?

— Да, — говорю я, улыбаясь.

В этот момент из гостиной выбегает маленькая Элли. Ей всего три года, но она уже знает всех по имени. Она в игровой футболке Этьена, которая достаёт ей до колен, и бежит прямо ко мне, спотыкаясь на ходу.

— Адли! Адли! — орёт она, бросаясь мне в ноги.

Я подхватываю её на руки, и она обхватывает мою шею, прижимаясь ко мне.

— Привет, маленькая, — говорю я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты готова болеть за нас сегодня?

— Да! — кричит она, и я чувствую, как она слюнявит мою щёку. — Я буду кричать громче всех! Папа сказал, что я громче всех!

— Твой папа прав, — улыбаюсь я.

Она смеётся, и я подбрасываю её в воздух. Она взвизгивает, и её смех разносится по холлу.

— Адли, ты выиграешь? — спрашивает она, когда я снова ловлю её.

— Мы выиграем, — говорю я. — Для тебя.

— Для меня! — кричит она, и я снова подбрасываю её.

Я сажаю её на плечи, и она обхватывает мою голову руками. Я чувствую её маленькие пальчики на своих волосах и понимаю, что это — счастье. Простое, настоящее, без условий.

Мы проходим в гостиную, где уже накрыт стол. За ним сидят Теодор и Кэтрин — родители Этьена, а также Ариэлла с мужем и близняшками.

— Адли, я хочу с тобой сидеть! — кричит Элли, когда я пытаюсь поставить её на стул.

— Хорошо, — говорю я и сажусь рядом с ней.

— А я хочу с Лукой! — кричит она, увидев Луку.

— Элли, ты не можешь сидеть со всеми сразу, — смеётся Кэтрин.

— Могу! — орёт она.

Мы все смеёмся. Я смотрю на них — на Этьена, который уже спорит с матерью о том, что такое «чистая тарелка». На Луку, который тихо смеётся и подливает себе сок. На Ариэллу, которая укачивает малыша на руках. На Теодора, который наливает безалкогольное вино. На Кэтрин, которая с улыбкой слушает спор сына. На маленькую Элли, которая сидит рядом со мной и болтает ногами.

— Так что там с Даной? — неожиданно спрашивает Ариэлла.

— С какой Даной? — удивляется Кэтрин.

— Да Аль-Хаким, — отвечаю я. — Она первокурсница, участвует в Неделе талантов.

— А, я слышала о ней, — говорит Кэтрин. — Её преподаватель, мадам Руссо, говорила о ней на собрании. Девушка очень талантливая. И целеустремлённая. Она хочет открыть школы для детей-мигрантов.

— И очень колючая, — добавляет Этьен с усмешкой.

— Почему? — удивляется Ариэлла.

— Она смотрит на тебя так, будто уже прочитала все твои мысли и решила, что ты не стоишь её времени, — отвечает Лука.

— А ещё она из Марокко, — тихо добавляю я.

Тишина. Я чувствую, как все смотрят на меня.

— Марокко? — переспрашивает Ариэлла. — Как интересно.

— Она учится на международном праве, — говорит Этьен. — И она из Марокко. Это всё, что мы знаем.

— Но ты думаешь, что это она? — спрашивает Кэтрин.

Я смотрю на неё. Потом на Этьена. Потом на Луку.
Вся семья Этьена была в курсе. Потому-что этот придурок поднимал тему о Марокко слишком часто.
— Я не знаю, — отвечаю я. — Но я собираюсь выяснить.

— Сегодня? — улыбается Лука.

— После игры, — говорю я. — Сначала победа. Потом — всё остальное. Я подойду к ней. Когда буду готов.

— Ты уверен, что она тебя узнает? — спрашивает Ариэлла.

Я улыбаюсь.

— Узнает, — говорю я. — Я ей напомню.

Я поднимаю бокал.

— За победу, — говорю я. — За команду. За то, что мы — одна семья, даже если у нас разные фамилии.

— За победу! — повторяют все.

Я смотрю на них и знаю: сегодня мы победим. Не только на паркете. Но и в жизни.

---

Примечания автора:

[1] Азан — исламский призыв к молитве, который читается с минарета пять раз в день.

[2] Неделя талантов — ежегодное мероприятие в Université Lumière, в рамках которого первокурсники представляют свои проекты по выбранным направлениям.