Глава 5. Дана. Мадам Руссо.

Мы выходим из спортзала, и я чувствую, как воздух в коридоре становится прохладнее после духоты арены. Софи идёт рядом, её шаги гулко отдаются от мраморного пола.

— Ты видела их? — её глаза всё ещё горят, и она сжимает мою руку. — Они двигаются как роботы. Идеально. Слаженно. Будто у них один мозг на троих. Это было похоже на танец. Серьёзно, Дана, ты чувствуешь?

Я поправляю шарф на плече и поворачиваюсь к ней:

— Софи, они играют в баскетбол. Это их работа. Им платят стипендию и дают возможность учиться здесь. Ничего сверхъестественного.

— Ты не впечатлена? — она смотрит на меня так, будто я сказала что-то кощунственное.

— Я впечатлена игрой, — отвечаю я, останавливаясь на мгновение. — А не игроками.

Софи звонко смеётся, и смех разносится по пустому коридору. Я невольно улыбаюсь в ответ.

— Ты неисправима, — качает она головой.

— Я просто не фанат, — пожимаю я плечами.

У главного коридора наши пути расходятся. Софи сворачивает налево, в сторону факультета дизайна, а я иду направо, в корпуса права и образования. Я смотрю на расписание, которое успела выучить наизусть ещё в автобусе: «Введение в международное право», аудитория 305, корпус Б.

Здание встречает меня простором и светом. Высокие потолки с лепниной, массивные деревянные двери, стены, украшенные картинами и старыми фотографиями. Я иду быстро, и мои шаги отдаются эхом, смешиваясь с голосами других студентов. Кто-то сидит на подоконниках, уткнувшись в телефоны, кто-то пьёт кофе из стаканчиков, щурясь от солнца, которое заливает коридоры. В воздухе витает то особенное напряжение первого дня, когда всё новое и всё кажется возможным.

Я сворачиваю в очередной коридор и замечаю, что таблички с номерами аудиторий висят в хаотичном порядке. Я хмурюсь, пытаясь сориентироваться, и в этот момент слышу знакомый голос:

— Дана?

Я оборачиваюсь. Позади стоит Ник — тот самый парень в футболке мадридского «Реала»[1]. Он улыбается, в руках у него папка с бумагами.

— Привет, — говорю я с лёгким удивлением. — Ты тоже здесь учишься?

— Оказывается, мы в одном корпусе, — пожимает он плечами. — Я на первом этаже, бизнес-факультет. А ты, я смотрю, ищешь что-то?

— Триста пятую аудиторию, — отвечаю я.

Он кивает на дверь прямо за моей спиной:

— Ты её уже нашла. Просто прошла мимо. Табличка маленькая, её легко не заметить.

Я смотрю на неприметную табличку и вздыхаю — ну конечно, как я могла её не заметить.

— Спасибо, — говорю я.

— Не за что, — его улыбка становится шире. — Удачи на первой паре. Там мадам Руссо — строгая, но справедливая. Если покажешь, что стараешься, она будет на твоей стороне.

— Спасибо, — киваю я и вхожу в аудиторию.

Я не оглядываюсь.

Внутри просторно и светло. Высокие окна выходят во внутренний двор, где шумит фонтан. Солнечные лучи проникают сквозь листву пальм, и тени танцуют на старых каменных стенах. Пахнет старым деревом, книгами и утренней свежестью. Ряды парт почти полностью заполнены — студенты сидят по двое, шепчутся, рассматривают друг друга, переглядываются. В воздухе витает напряжение первого учебного дня. Кто-то нервно крутит ручку, кто-то уже разложил тетради и ноутбук, готовясь записывать каждое слово.

У доски стоит женщина лет пятидесяти с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и очками в тонкой серебряной оправе. Она что-то пишет мелом, и я замечаю, что почерк у неё ровный, почти каллиграфический.

Я останавливаюсь у входа. Все головы поворачиваются в мою сторону. Чужие взгляды — кто-то любопытный, кто-то равнодушный, кто-то с лёгким раздражением оттого, что я опоздала. Я молча прохожу к свободному месту рядом с рыжеволосой девушкой.

Она сидит, уткнувшись в блокнот, и не поднимает головы. Её волосы собраны в небрежный хвост, на столе — стопка книг, аккуратно сложенных.

— Привет, — шепчу я, садясь рядом.

Она фыркает, даже не глядя в мою сторону. Я решаю не настаивать. Может, у неё плохое настроение. Может, она просто сосредоточена.

Мадам Руссо объясняет задание. Входной тест — не для оценок, а чтобы понять, с чего начинать. Студенты вокруг меня переглядываются, кто-то нервно смеётся, кто-то уже пишет, склонив голову над листом. Атмосфера в аудитории напряжённая, как перед экзаменом.

Преподавательница подходит к моей парте.

— Вы можете не писать, — говорит она. — Все только начинают, никто не ждёт идеального результата в первый день. Привыкайте к ритму.

Я поднимаю голову и смотрю на неё в упор.

— Я напишу.

Она смотрит на меня с сомнением, но протягивает лист. Я беру его, не колеблясь. Я знаю, что смогу. Я готовилась. Два года. Самостоятельно. По ночам, когда в доме все спали. По утрам, когда мир ещё не проснулся. Я знаю эти темы, я читала о них, я спорила с учебниками на кухне, пока мама готовила ужин.

Я начинаю писать. Быстро, без раздумий. Ручка скользит по бумаге, слова ложатся ровно. Строчка за строчкой, вопрос за вопросом. Я не останавливаюсь ни на секунду. Чувствую, как время теряет значение. Остаюсь только я и этот лист.

Поднимаю руку через двадцать минут.

— Я закончила.

В аудитории становится тихо. Слышно только, как фонтан журчит за окном и где-то далеко гудит автобус. Мадам Руссо смотрит на меня с явным удивлением. Её брови ползут вверх, она медленно подходит ко мне.

— Вы уверены?

— Да.

— Тогда встаньте, пожалуйста, — говорит она неожиданно. — Я хочу, чтобы вы ответили на несколько вопросов устно. Вслух. Для всех.

Я замираю. Это не входило в мои планы. Я не люблю публику. Не люблю, когда все смотрят на меня. Не люблю, когда мои слова оценивают в реальном времени. Но я киваю и медленно встаю. Я знаю: если я откажусь, это будет выглядеть как трусость. А я не трусиха.

— Хорошо, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я готова.

Мадам Руссо начинает задавать вопросы.

— Каковы основные принципы Конвенции ООН о правах ребёнка?

— Четыре основных принципа, — отвечаю я без запинки. — Недискриминация, наилучшее обеспечение интересов ребёнка, право на жизнь и развитие, уважение к мнению ребёнка. Все они взаимосвязаны, но основополагающим считается принцип наилучшего обеспечения интересов ребёнка, потому что он определяет приоритет при принятии любых решений, касающихся несовершеннолетних.

— Какие механизмы защиты прав детей-мигрантов существуют на международном уровне? — продолжает она.

— Конвенция ООН о правах ребёнка, которая работает в связке с Конвенцией о защите прав всех трудящихся-мигрантов и членов их семей. Дополнительно — рекомендации Комитета по правам ребёнка и практика Европейского суда по правам человека. Но главная проблема в том, что эти механизмы часто не работают на уровне национального законодательства, — я делаю паузу, собираясь с мыслями. — Особенно это касается стран, которые не ратифицировали основные документы или не обеспечивают их выполнение на практике. Именно поэтому важно развивать не только международное право, но и локальные образовательные программы.

Мадам Руссо смотрит на меня с явным одобрением.

— Как вы видите решение проблемы доступа к образованию для детей-мигрантов во Франции?

— Через создание адаптационных центров при школах, — говорю я. — Где дети могут изучать язык, не теряя своих культурных корней. Образование должно быть гибким. Индивидуальный подход, поддержка психологов, связь с семьёй. И главное — признание их права на обучение не как привилегии, а как базовой потребности.

Она молчит несколько секунд. Аудитория затихает окончательно. Я слышу, как кто-то выдыхает. Кто-то шепчет соседу.

— Садитесь, Дана, — говорит она наконец. — Ваши знания впечатляют. Вы явно готовились серьёзнее, чем многие здесь. Это видно.

— Я хотела быть готовой, — просто отвечаю я и сажусь на место, чувствуя, как внутри отпускает напряжение.

Рыжая девушка рядом со мной смотрит на меня с интересом. Я чувствую её взгляд, но не оборачиваюсь.

Когда пара заканчивается, рыжая девушка подходит ко мне сама.

— Извини, — её голос звучит искренне. — Я была груба в начале. Просто я увлеклась тестом и не хотела отвлекаться.

— Всё в порядке, — улыбаюсь я. — Я понимаю.

— Ты написала тест за двадцать минут, — говорит она, качая головой. — Идеально. А потом ещё устно отвечала... Я думала, первый день будет спокойным, а ты всех уделала.

— Я готовилась, — пожимаю я плечами.

— Я Эшли, — протягивает она руку. — Эшли Марсо. Я из Лиона. А ты?

— Дана аль-Хаким, — пожимаю я её руку. — Из Марокко.

— Круто, — её глаза загораются. — Здесь много людей со всего мира. Это одна из причин, почему я выбрала этот университет. Хотела чего-то нового, понимаешь?

Мы обмениваемся парой фраз. Она говорит быстро, жестикулирует, но в голосе чувствуется тепло. Она рассказывает, что перевелась из Лиона, потому что там было скучно, а здесь — "настоящая жизнь".

— Ты знаешь, где лучший кофе? — спрашивает она. — Я тебе покажу, если хочешь.

— Покажешь, — улыбаюсь я.

Мы расходимся. Я остаюсь у кафедры, и мадам Руссо подходит ко мне.

— Почему ты выбрала это направление? — спрашивает она прямо. — Честно.

Я смотрю в окно. Двор, фонтан, пальмы. Потом перевожу взгляд на неё.

— Моя мама всегда мечтала открыть школы для детей-мигрантов, — говорю я. — Чтобы они могли учиться и не терять себя в чужой стране. Она рассказывала мне истории о детях, которые приезжают во Францию и забывают свой язык, свои корни, теряют себя. Я хочу делать так, чтобы этого не происходило. Я хочу защищать их право на образование. Давать им то, что они заслуживают.

Мадам Руссо смотрит на меня в упор. Потом медленно кивает.

— Ты пойдёшь далеко, Дана. Я в этом не сомневаюсь.

Я выхожу из аудитории и направляюсь в столовую. Она огромная. Панорамные окна выходят прямо на море. Лазурная гладь сверкает на солнце, и свет заливает всё помещение. Длинные деревянные столы, мягкие стулья, в углу — старый рояль, за которым кто-то играет тихую мелодию. Пахнет кофе и выпечкой.

Я замечаю Софи и Эстель за одним из столиков. Софи машет мне рукой, и я подхожу к ним.

— Как прошло? — она пододвигает ко мне чашку с чаем.

— Хорошо, — отвечаю я, садясь. — Тест. Двадцать минут. Потом мадам Руссо заставила меня отвечать устно. При всём классе. Я чуть не умерла внутри, но, кажется, справилась.

— Ты? — Эстель удивлённо приподнимает бровь. — Ты, кажется, не любишь публику.

— Да, — вздыхаю я. — Но она сказала встать. Я не могла отказаться. Это был бы позор.

— И как? — Софи подаётся вперёд, заинтересованно глядя на меня.

— Она похвалила мои знания, — пожимаю я плечами. — Сказала, что я подготовилась серьёзнее, чем многие.

Софи выдыхает, будто это она сидела на экзамене.

— Ты не перестаёшь меня удивлять.

— Я просто готовилась, — говорю я. — Два года. Сама.

— Впечатляет, — говорит Эстель, улыбаясь. — Ты молодец.

Я заказываю салат, и мы начинаем болтать. Софи рассказывает о своей паре по дизайну. Она говорит быстро, жестикулирует, глаза горят.

— Ты даже не представляешь, Дана! Там стены увешаны эскизами старых мастеров. И к ним можно прикасаться! Анализировать! Это как музей, только ты можешь учиться внутри него! Там есть работы, которым больше ста лет, и они просто висят на стенах, как будто это обычные плакаты. Я сидела и думала: люди платят миллионы, чтобы увидеть такое, а я могу касаться этого каждый день!

— Ты звучишь как влюблённая, — смеётся Эстель.

— Я и есть влюблённая, — отвечает Софи, закатывая глаза. — В искусство, в моду, в дизайн. Это моя жизнь. Понимаешь?

— Понимаю, — улыбаюсь я. — Вижу.

Эстель рассказывает о своей паре. Она учится на медицинском факультете, и, по её словам, преподаватель анатомии "слишком реалистично рисует на доске". Мы смеёмся над её гримасой ужаса.

— Он прям берёт и рисует скелет с такой детализацией, что мне хочется закрыть глаза, — говорит она, передёргивая плечами.

— Ты же собираешься лечить людей, — напоминает Софи.

— Лечить, а не разглядывать их кости, — возражает Эстель. — Есть разница!

Мы смеёмся, и я чувствую, как напряжение первого дня медленно отпускает. Мы сидим в столовой, пьём чай, болтаем, и мне кажется, что мы знаем друг друга гораздо дольше, чем один день.

— Кстати, — говорит Эстель, понижая голос, — вы видели тех девушек, которые вошли перед нами?

— Тех, что прошествовали как по подиуму? — уточняет Софи, закатывая глаза. — Ну да, видела. А кто их не заметил? Они шли так, будто их снимают для обложки.

— Это Габриэла, Вирджиния и Джорджия, — говорит Эстель. — Все с первого курса. Дочки богатых папочек. Ни к чему не приспособленные. Ничего, кроме брендов и внимания, в жизни не видели. Габриэла — привыкла получать всё, что захочет, стоит ей только пальцем щёлкнуть. Джорджия и Вирджиния — сестрёнки, кажется, но глупые до ужаса.

— И теперь они будут ходить по коридорам с таким видом, будто мы должны им кланяться, — фыркает Софи.

— Пусть ходят, — пожимаю я плечами, отпивая чай. — Нам должно быть всеравно.

— Ты такая всегда, — смеётся Софи. — Спокойная.

— А смысл волноваться? — я смотрю на неё. — Они не влияют на мою жизнь.

Мы продолжаем болтать. Где-то за соседним столиком слышен смех, но я не оборачиваюсь. Софи рассказывает, как один из преподавателей на дизайне сказал, что "цвет — это чувство, а не знание", и она всю пару сидела и переваривала эту фразу.

— Это же гениально, правда? — говорит она, глядя на меня.

— Гениально, — соглашаюсь я. — Хотя я всё равно не понимаю, как можно чувствовать цвет.

— Ну вот, — вздыхает она. — Поэтому ты на праве, а я на дизайне.

Мы смеёмся. Эстель говорит, что завтра у них первая практика в лаборатории, и она немного нервничает. Мы успокаиваем её.

— Ты справишься, — говорю я. — Ты же умная.

— А вдруг я что-то перепутаю? — переживает она.

— Перепутаешь — переделаешь, — философски замечает Софи, пододвигая к ней чашку.

Столовая постепенно заполняется. Голоса становятся громче. Я замечаю, как за соседний столик садятся несколько парней. Я не всматриваюсь.

— Так что, — говорит Эстель, нарушая тишину, — завтра встретимся здесь же?

— Да, — улыбаюсь я. — Мы теперь будем здесь каждый день.

— Каждый день, — повторяет Софи, и я чувствую, как это слово становится тёплым и настоящим.

---

Примечания автора:

[1] «Реал» Мадрид — испанский футбольный клуб, один из самых популярных и титулованных в мире.

[2] Конвенция ООН о правах ребёнка — международный правовой документ, принятый в 1989 году, который определяет права детей и обязательства государств по их защите. Является основой для законодательства о правах детей в большинстве стран мира.