Глава 6. От лица Адриана Дюбуа.
Я просыпаюсь от тупой, вязкой боли в затылке. Будильник так и не прозвенел — я сам вырубил его во сне, кажется, даже не открывая глаз. Тянусь к телефону: 5:45. Сорок пять минут форы до того момента, как мир окончательно потребует моего присутствия.
Открываю чат с Лукой и Этьеном — и раскатисто смеюсь в полумрак комнаты. Этьен скинул мем: баскетболист, пытаясь сделать данк, с такой яростью вцепляется в кольцо, что конструкция складывается пополам, словно карточный домик. Следом — голосовое от Луки. Его смех — тихий, мелодичный, какой-то по-мальчишески светлый — разносится по спальне, и я оставляю сообщения прочитанными, не в силах ответить. Просто слушаю. Просто улыбаюсь.
Потом новая фотка. Исподтишка. Мы — после очередного наказания Андре — валяемся на паркете, раскинув руки, словно нас сбил грузовик. Глаза закрыты, лица мокрые от пота, форма наизнанку. Я снова смеюсь, запрокидывая голову. Этьен из тех, кто умеет рассмешить без единого слова. Каким-то идиотским движением, гримасой, взглядом. Он не пытается быть смешным — он просто живёт так, что вокруг него смеются.
В глазах всплывает вдруг то утро. Пригород Ниццы. Новая частная территория, где родители купили пентхаусы[5], которые даже на вид пахнут деньгами. Греческая эстетика, смешанная с викторианской готикой: белые колонны, кованые решётки, каменные дорожки между идеально стрижеными кустами. И посреди этого — новенькая баскетбольная площадка, сетчатое ограждение, оранжевый щит, на котором не было ни царапины.
В один из тех бесконечных скучных вечеров я вышел с мячом. И какой-то рыжий мальчишка, ниже меня на голову, с разбегу попытался повалить меня на землю, вырывая мяч. Я бился изо всех сил — для своих шести лет я казался себе непобедимым. Но его хватка была мёртвой, звериной. Мы валялись в пыли, извиваясь, как ужи, пока нас не окликнул третий.
— Вставайте, — сказал он тихо, но так, что мы оба замерли. Он стоял, протягивая нам обе руки. Взгляд — взрослый, спокойный, почти осуждающий. Как у человека, который уже видел достаточно глупостей и не хочет видеть ещё.
Мы с рыжим переглянулись. Я не знал его имени. Он не знал моего. Но мы оба одновременно ухватились за руки нового другу и поднялись, отряхивая колени.
Я впервые разглядел рыжего тогда: карие глаза, улыбающиеся по-детски, и россыпь веснушек по всему лицу. Второй стоял чуть поодаль, в очках, тёмные волосы отливали синевой под солнцем. Глаза — такие же синие, как небо над Ниццей в тот день.
— Ты хоть мяч держать умеешь? — усмехнулся рыжий, глядя на мои широкие спортивные штаны. — Или папашка научил тебя только дворы ими подметать?
Я выпрямился.
— Повтори.
— А что, правда глаза режет?
— Хватит, — вмешался тот, в очках. — На словах все смелые. Посмотрим, что вы можете на площадке.
Мы ринулись к кольцу. И тогда, если бы мне сказали, что это трио станет самым сильным в Европе, я бы, наверное, рассмеялся. Но мы и правда стали. Рыжий вёл мяч так, что защита пасовала перед ним. Очкастый забирал подборы[4] с какой-то звериной жадностью. Я подхватывал и бросал. Трёшка[3] с половины поля. Идеально.
В тот момент мы впервые посмотрели друг на друга иначе. Не как на случайных соперников. Как на команду.
С тех пор мы не расставались. Бывали моменты, когда семьи увозили нас в разные концы — но это случалось редко. Мы предпочитали быть вместе, чем топтаться под ногами родителей. Мы росли на площадке. Мы учились друг у друга. Мы стали братьями, которых не выбирают.
Мой отец — Ксавьер Дюбуа. Лучший бомбардир французской лиги. Победитель Кубка Европы. Играл в сборной Франции всю сознательную жизнь. Его имя до сих пор на заголовках, его портрет висит в зале славы клуба. Самое ироничное — что в мои двадцать с небольшим он требует от меня того же. Он хочет, чтобы я стал им. Он хочет большего. Но я никогда не оправдывал его ожиданий до конца: приносил бронзу, серебро. Он не удостаивал меня взглядом. Серебро — это поражение. Бронза — позор. Либо золото, либо ничего. Его тактика. Его философия.
Я же просто любил баскетбол. Отдавал себя каждой тренировке, выжигал мышцы до дрожи, отрабатывал ошибки до кровавых мозолей. И параллельно нёс команду — своих друзей. Единственной опорой была мама. Аврора. Мягкая, добрая, но с характером, который не сломать даже отцу. Она никогда не боялась его. Но перечила только в крайних случаях. Она балансировала между защитой сына и поддержкой мужа, и я видел, как она постепенно теряла себя в этом равновесии. У неё — куча благотворительных фондов для детей по всему миру, и она везде участвует. Я видел её в будни только по праздникам. У неё всегда было много работы, и я не мог злиться. Не имел права.
Именно она приходила на каждый матч. Именно она обрабатывала мои ссадины, пока я шипел сквозь зубы. Именно на ней держалось всё моё ментальное здоровье, вся моя вера в себя. Я мечтал расплатиться с ней. И я сделаю это.
В нашей семье никогда не было идиллии. Мы ни разу не садились за стол просто так — все вместе, благодаря друг друга за то, что мы есть. Каждый ужин оборачивался скандалом — либо между мной и отцом, либо между ним и матерью, когда она больше не могла терпеть его прямые унижения в мой адрес. Я молчал. Сначала было всё равно. Я не видел смысла тратить нервы — они нужны были команде. Я капитан, лидер. Моя энергия уходила на игру.
Но его издевательства становились жестче. Он начал запрещать мне видеться с друзьями. С теми, кто был рядом всегда. С теми, кому был нужен я, а не мои победы. С теми, кто в моменты поражений подбирал слова, а не смотрел на меня как на дерьмо. С тех пор моё отношение к отцу изменилось окончательно. Я перестал его уважать. Его интересовал только он сам. Я понял это к семнадцати. С тех пор в нашем доме ни разу не прозвучало слово «отец». Да и в целом — мне это было не нужно.
Но баскетбол я никогда не возненавидел. Он был во мне с рождения. Я просыпался с чувством мяча в ладонях и засыпал с ним. При этом я успевал оставаться лучшим на потоке. Баланс, которого требовал от меня не отец, а я сам.
Семья Луки — другая. Лука — самый спокойный и надёжный из нас. Образцовый сын для своего отца, потому что кроме него у него никого нет. Мать умерла, когда он был совсем маленьким, и отец, Жан-Пьер Бланшар, стал для него единственной опорой. Владелец крупной сети отелей Rewercy по всей Европе. Холодный, расчётливый, требовательный. Он хочет, чтобы Лука пошёл по его стопам. Он не против баскетбола — но никогда не позволял Луке отдаваться ему полностью. Если оценки падали — он лишал его тренировок. Лука участвовал не во всех матчах, потому что отец заставлял его ходить на встречи с партнёрами. Он хотел, чтобы сын стал бизнесменом. Лука поступил на бизнес-факультет, как было приказано, но с условием: он может играть за сборную университета. Условие было выполнено — но Жан-Пьер всё равно давил. Заставлял выбирать.
У Луки не было мамы, как у меня. Я чувствовал дикую несправедливость. Он умел подавлять эмоции — но тоска в его жизни занимала особое, болезненное место. Драмы, как между мной и отцом, у них не было — Лука никогда не перечил. Он боялся. Жан-Пьер жесток и хладнокровен. Вспоминая, через что прошёл Лука, у меня мурашки по коже. Его предплечья в шрамах. Когда мы переодеваемся, и я вижу, что делает с ним отец за малейшую ошибку, мне хочется раскромсать этого старика на куски. Я не знал, что именно сделаю, но я знал точно: это подобие человека ответит за муки моего друга.
Этьену повезло больше. Его отец — политик, Теодор Лассо. Мать — известный адвокат, Кэтрин Лассо. Они баснословно богаты — как мы, как Лука — но невероятно любящие. Этьен богат не только финансово, но и душевно. У него младшая сестрёнка и братья-двойняшки. Они приходят на каждую его игру, хлопают громче всех, улыбаются, поддерживают. Каждый раз я вижу, как ему стыдно за то, что у него всё хорошо. За то, что его любят просто так. Но мы никогда не смели не радоваться за друга. Кого-то же должны любить все — усмехнулся как-то Лука после проигрыша, когда его отец даже не взял трубку. Единственное, за что Этьену доставалось — оценки. Они были ужасными. Родители не могли смириться, что он тратит всё время на баскетбол и забывает об учёбе. Но они не запрещали. Они поддерживали.
После нахлынувших воспоминаний я принимаю ледяной душ. Вода бьёт по плечам, смывая остатки сна и дурных мыслей. Натягиваю майку — ту, в которой играю, — и серые спортивные штаны. Уверен, Этьен их не пропустит. Обязательно подшутит про подметание дворов.
Спускаюсь. Внизу меня встречает Аннета — горничная, которая помнит меня с пелёнок. Женщина средних лет, белокурые волосы, мягкая улыбка, от которой почему-то всегда теплеет внутри.
— Доброе утро, маленький мальчик.
— Ты повторяешь эту фразу каждое утро. На протяжении, как мне кажется, лет двадцати?
— Двадцати лет и десяти месяцев, мой мальчик.
Я улыбаюсь. Сажусь за длинный мраморный стол — на нём всегда сервируют так, будто я король Франции. Яйца, свежевыжатый сок, тосты с авокадо. Параллельно открываю телефон: от Этьена — миллион сообщений. Снова мем. Парень, лежащий на паркете без признаков жизни. «Это я после того, как Андре сказал нам бежать кросс». Я смеюсь в голос, и эхо разносится по пустой столовой.
Вдруг — шаги со второго этажа. Тяжёлые, размеренные. Я знаю эту поступь лучше собственного дыхания.
Отец.
В который раз убеждаюсь: от отца у меня лишь фамилия. Идеальный пробор седых густых волос. Холодные, расчётливые голубые глаза. Грубая линия губ, которая никогда не складывается в улыбку, когда он смотрит на меня. Я весь пошёл в мать: тёмно-русые волосы, падающие на лоб — отец всегда их ненавидел, но я на зло не убираю. Большие зелёные глаза, полные губы, тёмные брови, острая линия подбородка. Мне нравится, что от отца в моей внешности ничего нет. Хоть что-то в этом доме принадлежит только мне.
Он не удостаивает меня взглядом. Сразу идёт в атаку.
— Почему ты не на тренировке?
— Наверное, потому что сейчас половина седьмого, а тренировка начинается в семь. И, как видишь, чтобы не сдохнуть от голода, я ем.
— Я тебе говорил тысячу раз и повторю столько же, если потребуется. Ты должен быть на паркете за час до начала.
— А ещё я должен стать лучшим бомбардиром и попасть в лигу, — усмехаюсь я, не поднимая глаз.
— Ты борщишь, Адриан. Если я пропускаю мимо ушей — это не значит, что тебе позволено разговаривать со мной в таком тоне. На тренировку идёшь пешком. И плевать я хотел, что не успеешь. Вставать надо вовремя, а не шататься со своими опрысками по городу без дела.
— Как ты заметил, ни одной из тобой купленных машин я не пользуюсь. А ты, если так хочешь прогуляться и подышать свежим воздухом, можешь пройтись до своего офиса пешком. Au revoir[6], папочка. И спасибо за вкуснейший завтрак.
Я закипаю. Каждое утро одно и то же. Вены на шее набухают, но я сдерживаюсь. Отхожу к своему гаражу — отдельному, личному. Сажусь в спорткар, купленный за свой гонорар после победы в чемпионате. Белый. Быстрый. Мой.
Откидываюсь на сиденье и выдыхаю. Звонит телефон. Элли — младшая сестра Этьена. В трубке её звонкий голос, а потом крик Этьена:
— Эй, быстро отдай мой телефон, маленькая паршивка!
— Не отдам, я мультик не досмотрела! — пищит она.
— ЭЛЛИ ТЕОДОР ЛАССО, БЫСТРО ОТДАЛА ТЕЛЕФОН!
Гудок. Снова звонок. Этьен запыхавшийся:
— Расхлёбываешь дурдом в детском саду?
— И не говори, — фыркаю я. — Но сейчас не об этом. Папочка отнял у меня тачку за проваленный тест. Жду тебя. Представляю, через какую мясорубку нас сегодня прокрутит Андре.
— Идиот, — отвечаю я и сбрасываю.
Мы живём на одной территории, поэтому через пять минут я уже стою у ворот его пентхауса. Этьен вылетает, запрыгивает в машину и плюхается на пассажирское сиденье.
— Чертова семейка Аддамс, не иначе! — пыхтит он. — Аарон разжевал мою майку до дыр. Она теперь на тряпки годится.
Я смеюсь, трогаясь с места. Детей у них много, и все разные. Элли — младшая. Аарон и Деклан — пятилетние двойняшки, вечно голодные и вечно орущие. Ариелла — старшая, давно замужем, нянчит своих. Но в этом доме всегда шумно и всегда пахнет пирогами.
Звонит телефон Этьена. Он ставит громкую.
— Дай угадаю: старик и твою тачку отнял? — усмехаюсь я.
— Именно. Угадайте за что?
— Не имеем ни малейшего понятия.
— За то, что во время завтрака я не так на него подышал.
Мы орём в голос. Сбрасываем. Без слов понимая, что предательски опаздываем, заезжаем за Лукой. Его дом выделяется даже на фоне роскошных соседей — белые колонны, греческие статуи, огромные окна, в которых отражается утреннее солнце.
Лука выбегает с рюкзаком и плюхается на заднее сиденье.
— Адри, котик, газуй! — орёт Этьен.
Я вдавливаю педаль. Машина взрывается рёвом мотора и летит по шоссе в сторону университета. Через десять минут мы на месте.
На бегу переодеваемся в раздевалке. Входим в зал. Наши фото с последней фотосессии висят на каждом углу — академия не устаёт напоминать, кто её лицо.
Дорогу преграждает Андре. Он взял нас под опеку с первого курса. Всегда наставляет, помогает, поддерживает. Но больше всего достаётся за дисциплину.
— Вы опоздали, — констатирует он.
— Всего на минуту! — кричит Этьен, уже зная, чем это закончится.
— За минуту можно пропустить четыре трёхочковых в финале, — рычит Андре.
— Только при условии, что ни один подбор не успеют взять, — спокойно замечает Лука, за что получает громкий шлепок по затылку.
Андре ниже нас, менее атлетичен. Но он вертит нами так, как считает нужным. И мы позволяем — потому что он всегда справедлив. Потому что он не похвалит просто так, но не унизит ради удовольствия. И это главное, чего не хватает в наших жизнях.
Он выглядит моложе своих лет. Мягкие карие глаза, возле которых при улыбке собираются тёплые морщинки. Только начавшие седеть густые волосы. Он больше похож на наставника, чем на тренера.
— Бежим кросс, пока я не скажу остановиться, — спокойно констатирует он. — Или, может быть, Адриану есть что добавить? Тогда бегаете до закрытия академии.
Этьен скорчил гримасу. Я даю ему подзатыльник. Мы бежим. Остальные отрабатывают броски.
Час. Пот и мокрые майки, дрожащие ноги. Андре наконец останавливает нас. Мы стоим, согнувшись, хватая ртом воздух.
— Садитесь, — кивает он. — Разберём ошибки.
Мы плюхаемся на скамейку. Андре выходит в центр, берёт мяч.
— Этьен. Твоя защита — как решето. Ты пропускаешь проходы, потому что смотришь на мяч, а не на корпус соперника. Учись читать его плечи, а не глаза. Но ты — лучший в подборах среди нас. Это твой талант. Не забивай на него.
Этьен виновато улыбается.
— Лука. Твоя слабость — ты слишком мягок в атаке. Ты избегаешь контакта. Боишься жесткой игры. Но твой дальний бросок — самый чистый в команде. Нет никого, кто бросал бы с такой точностью на дистанции. Пользуйся этим.
Лука кивает.
— Адриан. Ты — лидер, и это твоя сила. Ты тащишь команду, когда все падают. Но ты перегружаешь себя. Ты берешь слишком много на себя, не доверяешь ребятам. Учись отдавать. И перестань играть на адреналине — на длинной дистанции он тебя съест.
Я молчу. Он прав.
---
Тренировка подходит к концу. Я бросаю с трёхочковой линии — в который раз. Ни одного промаха за последний час. Идеально. Дверь в зал открывается, я слышу шаги и голос куратора, который с гордостью показывает наш зал новеньким.
— Наша гордость, — говорит он. — Дюбуа, Лассо, Бланшар. В прошлом сезоне они взяли чемпионат Франции среди университетов. Адриан Дюбуа — лучший снайпер турнира, 24 очка в среднем за матч. Лука Бланшар — лучший по перехватам. Этьен Лассо — лучший по подборам. Их тройка признана самой эффективной в лиге. Они принесли университету три кубка за последние два года.
Я бросаю ещё один мяч. Кольцо снова принимает его без звука.
Дверь закрывается. Этьен подходит ко мне, в глазах — тот самый взгляд ловеласа.
— Ты бы видел её! — шепчет он. — Такая маленькая. Миниатюрная. Прямо кукла.
— Прямо как ты? — смеюсь я.
— Вообще-то у него среднестатистический рост для мужчины, — вопиюще произносит Лука.
— Ты всё так же ниже меня, Лука, — дарю ему сладкую улыбку.
Этьен не унимается:
— У неё русые волосы. Тёмно-карие глаза. Она как фарфоровая.
— Обычная девушка, — зевает Лука. — Таких половина в академии.
— А вот вторая — не такая, как все, — замечает он. — И она красивая.
Я наконец поворачиваю голову.
— И чем же она отличается? Юбку носит иначе? Пиджак не из костюмной ткани, а из твидовой? — усмехаюсь я.
— Ну... у неё покрытая голова, — начинает Лука. — Мусульманка, скорее всего. Подружка что-то увлечённо болтала, жестикулировала, а она слушала. Но смотрела куда-то в сторону — будто была не здесь. И при этом, уверен, если бы её попросили повторить суть — она пересказала бы слово в слово. И внешне отличается. Словно много времени проводит на солнце.
Этьен наблюдает за моим лицом.
— Что?
— О чём задумался наш золотой мальчик?
— О том, что если мы сейчас не встанем и не пойдём на пару, профессор перекрутит нас через ещё более мелкую мясорубку, — напоминаю я, взглядом давая понять: тачку не забыл.
Мы идём в душ. Переодеваемся. Кто-то щёлкает нас исподтишка — наверное, для новостного канала академии. Мне всё равно, они пишут бред.
Расстаёмся с Лукой в холле — он идёт на финансы. Этьен чмокает его в щеку, Лука отвечает громкой пощёчиной. Мы взрываемся смехом, расходимся.
---
Аудитория. Спортивный менеджмент. Профессор Росси — кругленький, лысый, с усами, словно Эркюль Пуаро[1]. Писклявый голос. Мы снова опоздали.
— Молодые люди, — пищит он, — вы опоздали.
— Молодые люди, как вы знаете, только что с трёхчасовой тренировки. Скажите спасибо, что мы вообще пришли, — лукаво улыбается Этьен.
— Я повторяю вам тысячу раз: я горжусь вами, вы — лицо академии, — голос Росси становится слаще мёда. Ложь. Он ненавидит баскетбол. — Но забывать об учёбе вы не имеете права.
— А вы не имеете права нам запрещать, — продолжает Этьен.
— Адриан, тебе есть что добавить? — Росси смотрит в пустоту. — Если да — валяй, сразу отправлю вас к директору. Я не намерен терпеть этот цирк третий год.
Да, Росси настрадался от нас знатно. За эти годы мы успели: переставить все столы в аудитории в форме баскетбольной площадки, спрятать все его указки в вентиляцию и один раз переименовать его в системе университета на «Мистер Фиаско» — он не разобрался, как поменять обратно целую неделю.
— Вообще-то, есть, — говорю я. — Я готовился к паре. И раз уж вы топите за справедливость — задайте вопросы по пройденной теме.
Все оборачиваются. Я привык быть во внимании. Привык, что на меня смотрят. Что фотографируют. Это стало частью обыденного, само собой разумеющегося.
— Ну что ж, раз вы действительно готовились, Адриан, — ухмыляется Росси, — начнём.
— Что такое «мягкий потолок» в контексте спортивного бюджетирования?
— Предел расходов на зарплаты игроков, установленный лигой. Его нельзя превышать, иначе клуб получает штраф. Единственное исключение — если игрок подписывает контракт с использованием исключения для ветеранов.
— Какой метод оценки эффективности игрока считается наиболее объективным в современном баскетболе?
— PER, игровой рейтинг эффективности. Он учитывает все статистические показатели игрока: очки, подборы, передачи, перехваты, блок-шоты. И вычитает потери, промахи, фолы. Считается стандартом для сравнения игроков на разных позициях.
— Какие способы привлечения спонсоров в университетский спорт ты можешь назвать?
— Три основных: пакетная реклама формы с логотипами компаний; заключение договоров на трансляции матчей через локальные медиа и стриминговые платформы; и организация открытых тренировок с участием партнёров.
— Что такое rule of three seconds в защите?
— Игрок нападения не может находиться в краске более трёх секунд, если его команда владеет мячом. Штраф — технический фол и потеря владения.
Росси хмурится. Его голос становится тише.
— Какой процент от прибыли клуба составляет билетная касса, согласно среднестатистической модели европейского баскетбольного клуба?
— Примерно 25–30 процентов. Остальное — от спонсоров, мерчендайза и трансляций.
Росси замолкает. Потом нехотя кивает.
— Садитесь, Адриан.
Сажусь. Аудитория взрывается улюлюканьем — я спас их от длинной домашки. На факультете в основном парни, а девчонки, прикрывшись волосами, спят где-то на верхних рядах, даже не слыша топота и окончания пары.
---
Встречаем Луку в холле. Идём в столовую.
— Я готов на две вещи: поесть — я сейчас сдохну от голода — и пойти поглядеть на ту миниатюрную новенькую, — томно тянет Этьен.
Лука хлопает себя по лицу. Я молчу.
В столовой людно. Стеклянные стены, кафель цвета слоновой кости, высокие потолки, под которыми висят люстры, отбрасывающие тёплый свет на десятки столов. В воздухе — запах свежей выпечки, кофе и чего-то сладкого. Все головы поворачиваются, когда мы входим.
Садимся за наш столик. Почти сразу к нам подсаживается компашка второкурсниц — Габриэла, Вирджиния и Джорджия. Они уже знают всех, кто тут главный, и ведут себя так, будто мы должны им за это поклоняться.
Многие называют Габриэлу ангелом. И, наверное, есть за что: светлые, почти белые пушистые волосы, аккуратная укладка, минимум макияжа, подчёркивающего пухлые губы, маленький вздёрнутый носик и большие голубые глаза. О ней мечтают.
Но я всегда был в меньшинстве. Мне не то что не нравилась компания Габриэлы — мне было всё равно. Наши отцы — партнёры по архитектурным проектам в Париже и Ницце. Да, отец преуспел не только в баскетболе. Видеться с ней приходится чаще, чем хотелось бы.
Вирджиния учится на художественном искусстве. Папочка прикупил ей место — я могу поклясться. Хрупкая, копна тёмных волос. Лука говорит, что она ещё глупее, чем остальные.
Джорджия — её сестра, внешне похожи. Учится на лингвистике, но кроме французского не может связать двух слов на другом языке. Этьен пытался заговорить с ней на английском — она просто хлопала глазами.
Все пророчат меня и Габриэлу вместе. В новостных пабликах, слухами, нашими отцами. Мне она не казалась некрасивой. Она была просто никакой. Пустышка в оболочке. Я ненавижу давать ложные надежды — и никогда их не даю. Сначала карьера, потом всё остальное.
Габриэла садится ближе ко мне. На ней твидовая жилетка с нашивкой академии, аккуратная блузка с воланами и клетчатая пышная юбка. Она пахнет чем-то цветочным, сладким.
— Привет. Хорошо выглядишь, — начинает она.
— Привет. По-моему, всегда так выгляжу, — отвечаю я, даже не глядя на неё.
— Верно подметил, — пытается изобразить смех она. Её рука тянется к моему плечу.
— Не надо.
— Ой, да, конечно, извини, я не хотела...
— Всё в порядке, Габи, — я наконец смотрю на неё. Она улыбается своей коронной улыбкой. Но я не чувствую искренности. Ни капли.
— Как прошла тренировка? — Джорджия подаётся вперёд.
— Как обычно, — начинаю я.
— Мы опоздали, — перебивает Этьен. — Андре заставил бежать кросс. На пятнадцатой минуте я выдохся, на двадцать пятой писал завещание, а на сороковой просил Адриана сжечь мой телефон и забрать вещи себе.
Мы смеёмся.
— А ты сильно устал, Лука? — Вирджиния смотрит на него с придыханием.
— Сильно. Но не настолько, чтобы писать завещание.
— Мы тоже вчера так устали... — изображает смерть Вирджиния.
— Правда? Тоже бегали кросс? — наивно уточняет Этьен.— Что? Кросс? Нет. Мы ходили по магазинам весь день. А потом пошли к Габи на киновечер — её отец устроил.
— На который ты, кстати, был приглашён, — с обидой заключает Габриэла и смотрит на меня.
Я помню приглашение. Мне его передал отец.
— Да, я видел. Но был занят.
— Чем же, Адри? — она подаётся чуть ближе. Я отодвигаюсь. Этьен ухмыляется в кулак.
— Тренировка, — спасает меня Лука.
— В двенадцать ночи?
— Мы тренировались почти до трёх. Корректировали защиту Этьена, его атаку и нападение Адриана.
Габриэла фыркает.
На самом деле, вчера ночью мы были у Этьена. Праздновали день рождения Элли — она уснула прямо в холле на огромном диване, и мама Этьена на руках отнесла её в детскую. А мы продолжали сидеть, болтать, смеяться и забывать, что завтра снова наступит этот день.
Телефон вибрирует. Сообщение от отца. Кто-то уже успел донести о нашем опоздании.
Одно вложение. Фотка. Мы бежим кросс. Этьен валится на пол от усталости, мы с Лукой смеёмся. Искренний кадр. Я даже заплачу тому, кто его сделал.
Следом — сообщение.
«Позор. И чем я только думал, надеясь, что когда-то ты сможешь добиться хотя бы десятой части того, чего добился я. Это просто невозможно».
Сжимаю кулаки. Вены на запястьях набухают. Я резко встаю из-за стола, опрокинув стул. Грохот заставляет всех обернуться.
— Адриан, мы не поели! — кричит Этьен.
— Я не голоден. Увидимся на тренировке.
Я иду к выходу, оставляя всех позади. Мне нужен мяч. Игра. Баскетбол. Единственное место, где я могу выплеснуть злость не на людей.
Идя прочь, я резко поворачиваю голову в сторону одного из столов. И замираю. Всего на мгновение.
Это она. Та, о которой говорил Лука. С покрытой головой. Сидит в компании двух подруг. Её подруги что-то оживлённо обсуждают — одна жестикулирует, другая кивает. А она смотрит в окно. В её взгляде есть что-то смутно знакомое. Щемящее. Я не могу понять — что именно. Видел ли я её раньше? Или мне кажется?
— Дана, ты вообще нас слушаешь? — не унимается подруга.
— Да, — отвечает она ровно, не поворачивая головы. — Через пару месяцев на факультете будет показ мод. Каждый сможет показать своё видение стиля и моды.
Я иду дальше. Миную столовую. Выхожу на свет.
Лука был прав. Она отличается от всех.
И что-то в этом её спокойном, отстранённом взгляде задевает меня сильнее, чем я готов признать.
---
Примечания автора:
[1] Эркюль Пуаро — литературный сыщик Агаты Кристи, известный своими длинными усами и эксцентричным стилем.
[2] Данк — бросок сверху вниз, когда игрок выпрыгивает и вбрасывает мяч в кольцо одной или двумя руками. Один из самых зрелищных элементов баскетбола.
[3] Трёхочковый бросок — бросок из-за дуги на расстоянии 6,75 м от кольца, за который дают 3 очка вместо 2. Сложный и ценный элемент игры.
[4] Подбор — овладение мячом после неудачного броска. Даёт команде дополнительную атаку.
[5] Пентхаус — роскошное жильё на последнем этаже, символ высокого статуса.
[6] Au revoir (фр.) — до свидания.