Глава 1. Дана. Утро,которое пахнет корицей.
Я открываю глаза, и первое, что я чувствую — запах.
Он просачивается сквозь щель между ставнями, смешивается с утренним светом, который золотыми полосами ложится на пол. Корица. Горячее молоко. Свежий хлеб из пекарни за углом. Запах, который я знала с рождения. Запах дома.
Я лежу на спине, смотрю в белый потолок с лёгкой трещиной у люстры, и мне кажется, что я могу лежать здесь вечность. Но я знаю — это не обычное утро. Я чувствую это по тому, как тихо за окном, как будто даже птицы притихли. Я чувствую это по тому, как тяжело в груди.
Я не скоро проснусь на этой кровати. Я не спущусь вниз, к маме, которая уже наверняка стоит у плиты и поправляет платок. Я не увижу папу с Кораном¹ в руках, когда он будет читать перед сном. Я больше не дам подзатыльник Адаму за то, что он вечно суёт свой мяч мне под ноги, когда я прохожу мимо. Я не обниму двух маленьких карапузов, которые каждое утро влетают в мою комнату, чтобы разбудить меня своим смехом.
Я сажусь на кровати. Комната залита мягким светом. На стенах — платки, которые я вешала с детства. На полке — книги, которые я прочитала. В углу — огромный чемодан. Тёмно-синий, раскрытый, пустой. Он смотрит на меня, как бездонная пасть, готовая проглотить всё моё прошлое.
Я встаю. Подхожу к чемодану. Сажусь на корточки и смотрю внутрь.
Что я могу взять с собой? Льняные рубашки — светлые, дышащие, которые мама купила мне на рынке прошлым летом. Широкие юбки, которые я люблю за их лёгкость и свободу. Платки — бежевый, серый, тёмно-синий, и ещё один — белый с вышивкой по краю, который бабушка привезла из Мекки. Фотографию, где мы все сидим на крыше, и солнце садится за минареты. Маленький Коран¹ в зелёном переплёте, который бабушка подарила маме, а мама — мне.
И ещё одну вещь. Свой мяч. Старый, потёртый, но всё ещё идеально лежащий в руке. Я кладу его в чемодан рядом с вещами. Потому что он — часть меня. Он — память о каждой тренировке, о каждом матче, о каждой победе и поражении. Я играю в школьной женской сборной уже три года, и я горжусь этим.
Я кладу вещи одну за другой, и каждое движение отдаётся в груди. Я не плачу. Я не позволяю себе плакать. Ещё нет.
В комнату пулей влетает Адам. Я даже не слышу, как открывается дверь — просто чувствую ветер. Он проносится мимо меня, как ураган, и в уже набитый чемодан суёт что-то яркое — большую глянцевую фотографию.
— АДАМ! — рявкаю я так громко, что он подпрыгивает. — Ты что творишь?!
Он оборачивается, и в его глазах — смесь страха и довольства. Как будто он только что провернул гениальную операцию.
— Это тебе, — говорит он, запыхавшись.
— Я вижу, что это мне! Но зачем?!
— Чтобы ты не забывала, кто здесь главный баскетболист, — он ухмыляется и показывает на фотографию. Я смотрю. На ней — трое парней в баскетбольной форме Université Lumière², с мячами в руках. Я узнаю их мгновенно. Адриан Дюбуа в центре, седьмой номер, с этим его вечным хладнокровным лицом. Рядом — Лука Бланшар, спокойный, с синими глазами. И Этьен Лассо — рыжий, быстрый, как молния.
— Это фотка легендарной тройки, — говорит Адам, будто я сама не вижу. — Я специально достал её для тебя.
— Адам, я вижу эту тройку каждый день на твоих постерах. Я знаю, кто это. Я смотрела с тобой их матчи. Ты забыл?
Он смущается, но быстро берёт себя в руки.
— Тогда ты знаешь, что они — лучшие! — говорит он, тыкая пальцем в фотографию. — Ты будешь учиться в их университете! Ты должна...
— Я должна учиться, — перебиваю я. — А не собирать автографы.
В комнату вваливаются два маленьких карапуза.
Асад и Саад. Трёхлетние близнецы, с пухлыми щёчками и глазами, в которых светится всё счастье мира. Они почти не умеют ходить — они скорее переваливаются, как утята, но каждое их движение вызывает у меня улыбку.
Асад тянет ко мне маленькие ручки. Я подхватываю его на руки. Он пахнет детским кремом и солнечным светом. Саад лезет за ним, пытается обхватить меня за шею, но я не выдерживаю — мы все трое падаем на кровать, смеясь.
— Вы что, решили меня задавить? — кричу я сквозь смех.
— Да! — кричит Асад.
— Да! — вторит Саад.
И мы лежим втроём, смеясь, дыша друг другом. В этот момент я забываю, что должна уехать. В этот момент я просто здесь. С ними.
Следом в комнату заходят папа и мама. Они стоят в дверях, глядя на нас с улыбкой. Комната, которая всегда казалась мне просторной, теперь кажется крошечной. Места нет. Но есть любовь. Её хватает на всех.
Сзади, мяукая, забегают две кошки — Бейба и Зейна. Они запрыгивают на кровать, сворачиваются клубочками у моих ног. А за ними, медленно, с достоинством, входит бабушка. В одной руке она держит трость, в другой — клетку с попугаем.
— Ну, — говорит она на своём мягком французском³, — вы устроили здесь цирк?
— Бабушка, это ты принесла попугая! — смеюсь я.
— Это он принёс меня, — отвечает она с серьёзным лицом. — Он решил, что должен попрощаться.
Попугай, будто понимая, что речь о нём, громко кричит: «Bonjour, ma belle!»⁴ — и все взрываются смехом.
Мы сидим на кровати — все вместе. Папа, мама, бабушка, Адам, близнецы, кошки и попугай. Я смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло.
Мама сегодня в бирюзовом платке. Широкое белое платье. Она светится. Её глаза — такие же, как у меня: карие, с крапинками, как у человека, который много времени проводит на солнце. Веснушки на переносице. Тёплая улыбка. Я знаю, что я пошла в неё.
Папа и мальчишки — русые, голубоглазые, веснушчатые. Они загорелые, солнечные, словно всё детство провели на пляже. А я — истинная арабка. Тёмные брови, янтарные глаза, пухлые губы и прямой нос. Я смотрю на себя в зеркало и вижу маму. Вижу всех женщин нашей семьи.
— Ну что, — говорит папа, поднимая Асада на руки, — мы готовы?
— Мы готовы, — отвечаю я.
Мама берёт Саада. Бабушка берёт под руку Адама и меня. Кошки идут сзади. Попугай не отстаёт. Мы выходим из комнаты и спускаемся вниз.
Наш дом — милый, просторный, в марокканском стиле. Белые стены, синие ставни, мозаика на полу. Я люблю этот дом. Я люблю каждую его трещину, каждый звук, каждый запах. И я знаю, что буду скучать по нему больше, чем по чему-либо.
Внизу, на столе, уже стоит завтрак.
Манная каша с корицей. Свежий хлеб. Финики. Мятный чай в глиняных стаканах. Всё как всегда. Но мы все чувствуем — это не как всегда.
Мы садимся за стол. Папа во главе, мама рядом, бабушка напротив. Я между Адамом и близнецами. Мы берём ложки, и я смотрю на них, на их лица, на их руки. Я пытаюсь запомнить каждую секунду.
— Ну, — говорит папа, — расскажи нам, что ты будешь изучать.
Я кладу ложку. Глубоко вдыхаю. Я думаю о том университете, который выбрала. О том, как я впервые увидела его сайт, как прочитала о его программах, как поняла — это то место, где я должна быть.
— Я выбрала международное право и образование, — говорю я. — Специализация — права человека. Я хочу работать с детьми-мигрантами. С теми, кто приезжает во Францию и теряет себя, потому что не знает языка.
Я рассказываю им о Université Lumière². О том, что он был основан в XVII веке как монастырь. О том, что его перестроили в университет в XIX веке, когда Ницца стала частью Франции. О том, что там сохранились старые фрески и сады, которые проектировал ученик Ленотра. О том, что он считается одним из лучших университетов Европы по праву и социальным наукам. О том, что там учатся студенты со всего мира, что там сильные программы и мощные традиции.
— Я знаю, что это звучит как мечта, — говорю я. — Но я хочу не просто учиться. Я хочу сделать что-то реальное. Я хочу открыть школы для детей-мигрантов. Чтобы они могли учиться, не теряя своей культуры. Чтобы они могли говорить на двух языках и не чувствовать себя чужими.
Мама смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах блестят слёзы.
— Ты всегда хотела помогать, — говорит она тихо.
— Ты научила меня этому, — говорю я маме. — Ты преподавала французский детям мигрантов. Ты отдавала им своё сердце. Я хочу быть как ты.
Бабушка кладёт руку на мою.
— Ma petite étoile⁵, — говорит она по-французски³. — Ты — свет нашей семьи.
Папа обнимает меня за плечи.
— Мы гордимся тобой, — говорит он. — Всегда.
Мы читаем дуа⁶ после трапезы. Все вместе. Огромной семьёй. Я закрываю глаза и шепчу слова, которые знаю с детства. Я благодарю за этот дом, за этих людей, за эту любовь.
Адам снова начинает.
— Ты знаешь, кто самый сильный игрок в той команде, куда ты едешь? — говорит он, наклоняясь ко мне.
— Адам, я слышала это уже тысячу раз, — вздыхаю я.
— Ты не понимаешь! — он чуть не подпрыгивает. — Это же Адриан Дюбуа. Капитан, седьмой номер. Он лучший бомбардир лиги. Он забивает с трёхочковой так, что мяч сам знает, куда лететь. А Лука Бланшар — его пасы решают исход матчей, даже когда этого не видно на табло. И Этьен Лассо — самый быстрый игрок в чемпионате. Если он идёт в отрыв — его не догнать.
— Я знаю, Адам, — говорю я. — Ты мне уже рассказывал.
— Я просто хочу, чтобы ты знала, какие они крутые!
— Я знаю, что они крутые, — говорю я. — Но я не собираюсь брать у них автографы.
Адам смотрит на меня. В его глазах — тот самый взгляд. Хитрый, уверенный, с прищуром.
— А если они сами подойдут к тебе?
— Адам, это смешно.
— Ты не знаешь! Вдруг им понравится твой платок!
— Тогда я скажу, что он от тебя.
Мы смеёмся. Я глажу его по голове.
Мы садимся в большую машину. Все вместе. Папа за рулём, мама рядом, бабушка с попугаем, Адам, близнецы, я. Мы поём нашиды⁷ — мягкие, красивые песни о доме и вере. Голоса смешиваются. Я смотрю на Адама, который поёт громче всех, на близнецов, которые хлопают в ладоши, на маму, которая улыбается сквозь слёзы. Я запоминаю это.
В аэропорту мы прощаемся. Долго. Я обнимаю каждого по несколько раз. Адам просит не забывать его. Бабушка шепчет молитву. Мама не отпускает мои руки. Папа молчит, но я вижу, что он сдерживает слёзы.
Когда подходит время проходить контроль, Асад вдруг вырывается из рук мамы и бежит ко мне. Маленький, смешной, с мокрыми от слёз глазами. Он не говорит ни слова, просто прижимается ко мне, и я чувствую его маленькие пальцы, сжимающие мою рубашку. Я подхватываю его на руки, обнимаю, целую в макушку. Он пахнет детством. Он пахнет домом.
— Я вернусь, — шепчу я ему в самое ухо. — Я вернусь. Обещаю.
Саад тянет ко мне ручки, но его держит папа. Я глажу его по щеке и улыбаюсь. Адам стоит чуть поодаль и смотрит в пол, потому что если он поднимет глаза, то заплачет. Бабушка сжимает мою руку и говорит:
— Ma petite étoile⁵, помни: ты всегда часть нас. Где бы ты ни была.
Мама обнимает меня последней. Крепко. Шёпотом я произношу:
— Я люблю тебя, мам.
— Я знаю, — отвечает она. — Я тоже.
Я разворачиваюсь. Иду к пункту досмотра. Не оборачиваюсь. Потому что если обернусь — я не уйду.
В самолёте я сижу у окна. Я смотрю в иллюминатор, на Марокко, которое уходит вниз. Красные крыши, золотые пески, минареты. Всё, что я люблю. Всё, что я оставляю.
Я прижимаю к груди Коран¹, который дала мама. И улыбаюсь, вытирая слёзы.
Впереди — Ницца. Впереди — университет, о котором я мечтала. Впереди — всё, чего я хочу.
И я готова.
---
Примечания автора:
¹ Коран — священная книга мусульман, текст которой, по убеждению последователей ислама, был ниспослан пророку Мухаммеду через ангела Джибриля. Является основным источником религиозного и правового учения в исламе.
² Université Lumière — вымышленное название частного университета в Ницце (Франция), используемое в рамках художественного произведения. Название не имеет отношения к реально существующим учебным заведениям.
³ Французский язык — один из официальных языков Франции. В тексте используется для передачи культурного контекста и атмосферы.
⁴ «Bonjour, ma belle!» — с французского: «Здравствуй, моя красавица!». Фраза попугая в сцене прощания.
⁵ «Ma petite étoile» — с французского: «Моя маленькая звезда». Ласковое обращение бабушки к внучке.
⁶ Дуа — в исламе личная мольба верующего к Богу, неформальная молитва, в отличие от обязательной молитвы (намаза). Может произноситься на любом языке в любое время.
⁷ Нашиды — исламские духовные песнопения, исполняемые без музыкальных инструментов. Часто содержат религиозные и нравственные наставления.