Глава 13. Адриан. Палата номер семь.

Этьен снова и снова крутит передо мной видео, на котором я падаю. Я смотрю на себя со стороны — как моё тело теряет опору, как ноги подкашиваются, как я проваливаюсь в темноту, даже не успев понять, что происходит. Это выглядит жутко. Но я смотрю на это с таким же холодным спокойствием, с каким смотрел бы на чужую ошибку на площадке.

— Может, ты уже возьмёшь этот чёртов телефон, Дюбуа? — ноет Этьен, перекладывая устройство из одной руки в другую. — У меня рука затекла. Я тебе не прислуга, между прочим.

— Ничего, — усмехаюсь я. — Ты у нас парень живучий. Не в первый раз.

Я хлопаю его по плечу с такой силой, что телефон вылетает у него из рук и с глухим стуком падает на больничную плитку. Этьен складывается пополам, как бумажная фигурка, и орёт:

— Вот за это я тебе втащу, когда будешь стоять на своих двух! Помяни моё слово, идиот!

Он поднимается, опираясь на руку Луки, и злобно сверкает глазами, но я вижу, что он улыбается. Мы всегда так. Мы не умеем иначе — только через боль и смех.

Лука поднимает телефон с пола, отряхивает его и смотрит на меня с лёгким прищуром. Он говорит редко, но когда говорит — его слова всегда весят больше, чем у любого из нас. Он — молчаливый центр нашей троицы, тот, кто держит нас на земле, когда мы готовы взлететь в пропасть.

— Что там с лабораторией? — спрашиваю я, переходя к делу.

Этьен театрально закатывает глаза и прикладывает руку к груди, будто собирается произнести речь:

— Твоя кровь слишком чиста, Дюбуа. Даже святая вода завидует.

— Согласен, — добавляет Лука, скрещивая руки на груди. — Ни малейшего намека на какой-либо препарат, который мог бы вызвать подобную реакцию. Ничего. Абсолютная чистота.

— И что это значит? — я смотрю на них по очереди.

— Это значит, что ты либо святой, — ухмыляется Этьен, — либо твой организм просто не успел ничего переварить до того, как ты вырубился.

— Или это было что-то настолько быстрое и недолговечное, — задумчиво говорит Лука, — что оно уже исчезло из твоей крови. Что-то, что действует мгновенно и не оставляет следов.

— А что Андре? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

— Наш Андре остаётся при нашем мнении, — отвечает Этьен, и его голос становится серьёзнее. — Он уверен, что тебя подставили. И он не из тех, кто ошибается в таких вещах.

— Но за что? — я смотрю в потолок, пытаясь найти ответ. — Кому я перешёл дорогу?

— Ну, опустим тот момент, что ты действующий чемпион Франции среди университетов, лучший снайпер лиги в этом сезоне, обладатель трёх кубков за последние два года, и твоё имя уже несколько раз звучало в скаутских отчётах профессиональных клубов, — перечисляет Этьен, загибая пальцы. — Опустим тот момент, что на тебя смотрят, тобой восхищаются, тебя рекламируют, тебя ставят в пример. Кому ты мог перейти дорогу, а, Дюбуа?

— Что с того? — я приподнимаюсь на локтях и смотрю на него в упор. — Кто может пойти на такую подлость?

— Да кто угодно, Адриан, — отвечает он, разводя руками. — Любой, кто не выносит твоего света. Любой, кто считает, что ты занимаешь чужое место. Любой, кто просто завидует.

Я закрываю глаза и чувствую, как реальность снова давит на меня. Это спорт. Здесь проигрывают и выигрывают. Здесь испытывают весь спектр эмоций — от эйфории до отчаяния. Но не подлость. Не предательство. Не удар в спину.

— Дружище, — говорит Этьен, садясь рядом со мной на кровать, — ты снова живёшь в своих розовых очках. Повторяю: это мог сделать абсолютно любой. Да, на тебя смотрят. Да, тебя частично любят. Но не всё. Ты же знаешь. Мы знаем.

— Но...

— Никаких но, — перебивает меня Этьен, и в его голосе звучит сталь. — И я не знаю, как вы, но я собираюсь выпотрошить человека, который пытался угробить нашего капитана.

— А у меня просто нет выбора, — тихо добавляет Лука, и в его голосе слышится что-то опасное. — Я не могу позволить, чтобы кто-то думал, что может безнаказанно тронуть моих друзей.

Дверь открывается, и в палату входят Мартен и Амин. Они выглядят так, будто только что выбежали с тренировки — лица раскраснелись, на лбу блестит пот, майки влажные.

— Ну и шуму ты наделал, брат! — произносит Амин, широко улыбаясь, и хлопает меня по плечу с такой силой, что я слегка вздрагиваю.

Этьен, заметив это, заговорщицки подмигивает мне, и я понимаю: он будет напоминать мне об этом ещё долго. Они ставят несколько пакетов с продуктами на стол, и я вижу, что там есть всё — фрукты, шоколад, соки, какие-то закуски. Мои парни всегда знают, как поднять настроение.

— Ты как? — осведомляется Мартен, садясь на стул у кровати.

— Живой, — улыбаюсь я. — По крайней мере, пока.

— Что за настрой такой? — возмущается он. — Мы порвём этих сопляков. Ты не сдашься, и мы не сдадимся.

— Что-то пока не заметно, — усмехаюсь я, кивая на свою неподвижную ногу.

Мы обсуждаем возможных виновников. Этьен показывает видео с матча — крупным планом лицо Карима Аль-Хасана, когда меня уносят с паркета. На его лице — улыбка. Едва заметная, но от этого ещё более мерзкая.

— Слушайте, держу пари, что в этом замешан Карим, — серьёзно говорит Этьен, приближая лицо парня на экране. — Ну, возможно, не только он, но вы посмотрите на его злорадную мордочку. Он знал. Он знал, что Адриан упадёт.

— Я, может, не слишком эмоционален, — говорит Лука, и я вижу, как его пальцы сжимаются в кулак, — но в этот раз будем мыслить по-Этьенски. Надо переломать этому уроду ноги. Чтобы в следующий раз сунул свой порошок кому-то из своих.

— Я тоже за! — орёт Амин, и в его голосе звучит искренняя ярость.

— Ноги никому ломать мы не будем, — говорю я, и парни вздыхают с разочарованием. — Мы проедемся по ним всей командой.

Я вижу, как их лица озаряются улыбками. Они знают, что я не бросаю слов на ветер.

— Но каким образом он мог провернуть такое? — спрашивает Мартен, хмурясь.

— Вероятнее всего, что-то было добавлено в воду, — начинает Лука, и его голос становится методичным, как у следователя. — У Адриана именная бутылка, её нельзя ни с чем перепутать. Это во-первых. Во-вторых, к ней не притронулся бы никто, кроме него самого. Все прекрасно знают, что он терпеть не может, когда берут его вещи. Поэтому это могло быть совершенно просто.

— А камеры? — спрашивает Амин.

— Да мы били эти камеры с первого курса, — усмехается Этьен, — а потом возвращали их на место, как ни в чём не бывало.

Я вспоминаю первый курс. Мы тогда были почти детьми — безумными, наглыми, уверенными, что нам всё сойдёт с рук. Мы выключали камеры, чтобы устроить ночные игры в спортзале. Мы прятали форму соперников, подкладывали мячи в неожиданные места. Мы были несносными, но мы были вместе.

— И как вы докопаетесь до правды? — спрашиваю я.

— У меня всё под контролем, — спокойно говорит Этьен, но в его глазах я вижу тот самый огонёк, который всегда появляется перед тем, как он совершает что-то грандиозное.

— О каком контроле может идти речь у спички? — усмехается Лука.

Этьен со всей силы бьёт его по плечу.

— Все карты выкладывать на стол не стану, — говорит он. — Так неинтересно. Вы и сами увидите это шоу.

Я вижу огонёк в его глазах и знаю: он что-то задумал. Но я не спрашиваю. Я доверяю ему.

Спустя ещё полчаса моя палата снова становится пустой. Друзья уходят, обещая вернуться позже. Я слышу, как Этьен и Лука спорят о чём-то в коридоре, как Амин смеётся над чем-то, что сказал Мартен. И я остаюсь один.

Я оглядываюсь. Белые стены, высокий потолок, белая плитка. Одно окно, выходящее в какой-то заброшенный сад, где деревья уже начали желтеть. «Ещё смирительной рубашки не хватает для полного комплекта», — думаю я про себя.

Рядом стоит большой стол с разными пакетами. Фрукты, сладости, еда — на нём есть абсолютно всё. Распечатанные фотографии с матча, письма, открытки. Да, вниманием я никогда не был обделён. Но это было не то, что мне было нужно. Они были не теми людьми.

Я смотрю на открытки, на цветы, которые кто-то оставил на тумбочке, и думаю о том, что вся моя жизнь — это бесконечная череда людей, которые хотят быть рядом. Но не со мной. С моей фамилией. С моим именем. С моим статусом.

Я никогда не был в отношениях. «Люмьер Ньюс» трещит по швам от слухов о том, с кем меня видели, кому я улыбнулся, кто слишком долго смотрел на меня в столовой. Меня постоянно сводят с Габриэлой, но я уже давно высказался на её счёт. Моё мнение о ней неизменно: она — пустышка. Красивая обёртка, за которой ничего нет. Но люди видят только обёртку. И они верят в неё.

Мне нужно было нечто большее, чем просто подростковые интрижки. Я слишком ценил свою постоянность, свои принципы, которым не изменял ни при каких обстоятельствах. Я мечтал о любви и жаждал её одновременно, но я ждал чего-то другого, не того, что окружало меня всегда и к чему я привык. Мне это было не нужно. Я искал нечто настоящее. Нечто, что не сгорит, как спичка. Нечто, что останется, даже когда всё остальное рухнет.

В дверь стучатся. Я разрешаю войти. Габриэла появляется на пороге в сопровождении своего отца. Она выглядит безупречно — идеально уложенные волосы, дорогой костюм, улыбка, которая ничего не значит. Феликс — её отец — улыбается мне как старому знакомому.

— Как чувствуешь себя, боец? — уточняет он, проходя в палату и оглядывая её с лёгким пренебрежением.

— Относительно неплохо, — отвечаю я нехотя, не понимая, что они здесь делают.

— Ну ничего, ничего, — продолжает Феликс. — Всё бывает, мой друг, в профессиональном спорте встретишь и не такое. Ты — лучший, и это не всем нравится. Мы-то знаем, что лучших не любят. Знаем не понаслышке. Что я, что твой отец...

Отец. Человек, который не соизволил даже позвонить, чтобы спросить о моём самочувствии. Человек, которому было плевать. Человек, которого не интересовали ничьи чувства. Только победы. Только золото. Только он сам.

Феликс что-то говорит, но я не могу держать фокус на его разговоре. Его голос становится просто шумом на фоне моих мыслей. Но в конце я слышу:

— А вообще, вы очень похожи... — заключает он, глядя на меня и на Габриэлу.

Я выхожу из оцепенения и отвечаю:

— Мы не похожи, Феликс.

Тот озадаченно взглядывает на меня.

— Что ж, ладно, — говорит он, пожимая плечами. — Вообще, я привёз Габриэлу, потому что она просила. Оставляю вас наедине.

Габриэла благодарно кивает отцу, и тот выходит из палаты, закрывая за собой дверь. Я скрещиваю руки на груди и смотрю в окно. За ним — тот самый заброшенный сад, и я думаю о том, что это место похоже на мою жизнь: красивое на вид, но пустое внутри.

— Как чувствуешь себя? — задаёт она тот же вопрос, подходя ближе.

— Кажется, я уже ответил твоему отцу, — говорю я, не поворачивая головы.

— Да, но... с ним ты мог быть не таким откровенным, как со мной, — она делает шаг вперёд, и я чувствую её запах — сладкий, приторный, как дешёвые духи.

— Со мной всё в порядке. Можешь не переживать. Ты зря потратила время, приехав сюда.

— Почему же? — она присаживается на стул рядом с кроватью, поправляя юбку.

— Потому что всё в порядке, — повторяю я холодно.

— Мы все за тебя так перепугались, — продолжает она, и её голос становится почти театральным. — Ты не представляешь! И мы приложим все усилия, чтобы справедливость восторжествовала.

Я лишь киваю. Не потому что согласен. Потому что не хочу тратить слова.

— А что насчёт той... замурованной? — спрашивает Габриэла, и я чувствую, как её голос становится тоньше.

— Замурованной? — я наконец поворачиваю голову и смотрю на неё.

— Ну да. Та, к которой ты подошёл. Это был, наверное, глупый спор Этьена, да? — она пытается рассмеяться, но получается жалко.

— Нет, — отвечаю я. Одно слово. Без эмоций.

— Тогда что это было? Зачем ты подходил к ней?

— Мне обязательно говорить обо всём?

— Нет, но... я хотела бы знать.

— Я тоже хотел бы о многом знать, — говорю я, и мой голос становится твёрже. — Но, к сожалению или к счастью, не всё бывает так, как мы хотим.

Габриэла сжимает губы. Я вижу, как её лицо краснеет.

— Хватит! — выкрикивает она, вставая. — Почему ты ведёшь себя так? Что я сделала такого, чтобы ты разговаривал со мной в таком тоне? Хочешь ты этого или нет, мы будем вместе. У тебя не будет выбора, Адриан Дюбуа. Скоро я буду носить твою фамилию, помни об этом.

Я смотрю на неё и не понимаю, как я раньше терпел этого человека. Как я позволял ей думать, что у неё есть право говорить такие вещи.

— Габриэла, оставь свой лепет для своего отца, — говорю я, и мой голос звучит как сталь. — Можешь и для моего, если твоему наскучат эти сказки. С каких пор ты приравниваешь свои желания к моим? Пришла сюда, чтобы рассказать, что будешь носить мою фамилию? Носила бы, будь у меня брат, или кто там ещё. Но увы, из поколения Дюбуа я — самый младший. И как бы мне ни хотелось тебя обижать, никаких нас нет и не было. И не будет, это я тебе обещаю.

Она стоит как вкопанная. Её глаза наполняются слезами, но я не чувствую жалости.

— А теперь выйди, — говорю я.

— Что?

— Я сказал: выйди за дверь.

Она не двигается.

— И ещё кое-что, — я поворачиваюсь и сажусь на кровать, глядя ей прямо в глаза. — Она не замурована.

— Что?

— Она не замурована, — повторяю я медленно, чтобы она поняла. — Это хиджаб. Платок. Называй как хочешь. Она покрытая, а не замурованная. Научись уважать всех людей в первую очередь, а потом уже говори о чьей-то фамилии.

— Ты ещё будешь защищать её? — топнув ногой, как ребёнок, Габриэла сверлит меня взглядом.

— Если понадобится, я встану против всех, — уверенно отвечаю я.

— Ты... ты... ты псих! — она кричит, и слёзы текут по её щекам. — Такой же, как и твой отец! Я ненавижу тебя!

Она разворачивается и исчезает в коридоре. Я слышу, как её каблуки цокают по плитке, а потом затихают.

Я чувствую злость, которую трудно контролировать. Всю мою жизнь абсолютно каждое действие было решено без моего мнения. О моём желании осведомлялся лишь один человек за всю жизнь — мама. Она всегда спрашивала: «Ты этого хочешь, Адриан?» И я мог ответить честно. С остальными — я просто выполнял приказы.

Я выключаю основной свет, оставляя только тусклый ночник, и погружаюсь в беспокойный сон. Мне снится, что я стою на площадке, но зрители пусты. Мяч в моих руках, но я не могу бросить. Кто-то смеётся за спиной. Я оборачиваюсь — и вижу отца. Он смотрит на меня с презрением и говорит: «Ты никогда не станешь мной». Я просыпаюсь от того, что кто-то включает свет.

Передо мной стоит Аврора Дюбуа. Моя мама.

Я не верю своим глазам. Начинаю часто моргать, думая, что это продолжение сна. Пытаюсь встать, но тело не слушается, и я снова падаю на кровать. Она обнимает меня со всей силы, прижимает к себе, и я чувствую, как её руки дрожат. Она пахнет морем, мятой и чем-то ещё, что я не могу назвать, но что я помню с детства.

— Мой малыш, — мягко произносит она, целуя меня в макушку.

— Как ты так быстро прилетела? — шепчу я, всё ещё не веря.

— Как узнала, что случилось на паркете... взяла ближайший билет, — говорит она, отстраняясь и глядя на меня. — Да, работа не ждёт, но я хочу, чтобы ты всегда знал: ты — мой приоритет.

Я обнимаю её крепче, чувствуя, как внутри разливается тепло, которого мне так не хватало последние дни.

— Как ты вырос! — ласково улыбается она, разглядывая меня. — И стал всё больше похож на меня. И как волосы отрастил!

— Назло отцу, — криво усмехаюсь я.

Она печально хмурится.

— Он не приходил? — спрашивает она, и в её голосе слышится боль.

— Нет.

— И не звонил?

— Не звонил.

— Он знает, что ты в Ницце?

— Знает. Я сразу же позвонила ему, когда села в самолёт.

— И он даже не удосужился спросить, как я?

Мама молчит. Всё понятно.

— Есть догадки, что это могло быть? — тихо спрашивает она, садясь рядом со мной на кровать.

— Скорее всего, что-то добавили в воду. Потому что ел я только у Этьена.

— Надо бы в этом разобраться, — она сжимает мою руку. — Я не позволю, чтобы к моему сыну было такое отношение.

Я усмехаюсь. Вроде бы сына должны защищать отцы. Но моему плевать. Я смотрю на маму и вижу в её глазах слёзы. Она гладит меня по голове, и я закрываю глаза, чувствуя её тепло.

— Всё в порядке, мам, — говорю я. — Разберёмся.

Мама проводит у меня в палате ещё некоторое время. Мы говорим обо всём: о моей учёбе, о тренировках, об Этьене и Луке, которых она тоже очень хочет увидеть. Её голос звучит мягко, успокаивающе, и я чувствую, как напряжение начинает отпускать.

— Похоже, работать мне придётся с бойкой девушкой, — усмехается мама, и я вижу, как её глаза загораются.

— Что? Ты о чём? — не понимаю я.

— О Дане Аль-Хаким, — она улыбается. — Я видела её вчерашний бросок. Очень интересная девушка...

— Не то слово, — усмехаюсь я, и внутри что-то ёкает.

— Я видела ещё кое-что, — говорит мама, открывая телефон и показывая фото со спины, где я подхожу к Дане на матче.

Я начинаю раскатисто смеяться.

— Да, даже мои броски за четырнадцать лет баскетбола выглядят хуже, — говорю я, успокоившись.

— Вы знакомы? — с интересом уточняет мама.

— Как бы объяснить...

— Как можешь, — она садится удобнее. — Времени у нас достаточно.

Я рассказываю ей всё. То, что произошло два года назад в Марокко. Как она помогла мне выбраться из лабиринта улочек. Как она говорила со мной холодно и резко, но при этом не оставила меня. Как она не назвала своего имени. Как она даже не посмотрела в мою сторону, когда я пытался поблагодарить её. И как я запомнил только цвет её глаз.

— О вашей истории можно будет написать книгу, — подмигивает она.

— Судя по всему, нашей истории не будет, — говорю я, скорчив гримасу. — Отшили меня по всем фронтам. Причём уже дважды.

— Не всё в этой жизни даётся нам легко, Адриан, — говорит она, и в её голосе звучит мудрость, которую я не всегда слышал раньше. — Видит Бог, я стараюсь делать так, чтобы у меня всё получалось, и все идеи реализовывались как можно скорее. Но это не совсем так работает. Нужно время. Нужны поступки. В любом случае... мы посмотрим. Уж не терпится мне с ней познакомиться и посмотреть, такая ли она колючка, как мне описывал её Этьен.

— Да, время покажет, — говорю я. — Но сдаваться я не намерен.

— На то мы и Дюбуа, сынок, — улыбается она.

Через пару минут мы прощаемся. Она целует меня в лоб и шепчет: «Я вернусь». И я знаю, что она вернётся. Она всегда возвращается.

Спустя полчаса мне приносят обед, и в комнату снова влетают друзья. На этот раз они держат в руках... котёнка?

— Вы ошиблись адресом, парни, — говорю я, удивлённо глядя на них. — Тут не контактный зоопарк.

— Знаю, — Этьен закатывает глаза и садится на стул.

— Наш мачо решил помочь какой-то девушке вчера ночью, — совершенно спокойным голосом произносит Лука, будто такое происходит каждый день.

— Что? — я перевожу взгляд с Луки на Этьена.

— Ну... я бродил вчера вокруг кампуса, — начинает Этьен, — потому что знал, что Карима и его компанию заселили куда-то в общежитие. И вдруг вылетает эта идиотская кошка, накидываясь на меня. А следом вылетает ещё одна идиотка, которая орала на меня так, что я оглох на одно ухо.

— Что? — я сажусь на кровати, чувствуя, как смех подступает к горлу.

— Ну, начала называть меня живодёром... Назвала кошку Брусничкой, представляешь? А потом заставила ехать в ветеринарку... Ну, пришлось поехать, мало ли, что бы сделала эта сумасшедшая! Сказала, что найдёт меня, если с ней что-то случится, — он говорит это с таким возмущением, что я едва сдерживаю улыбку.

— Это та светловолосая, — угрюмо добавляет он.

— Не ты ли называл её «миленькой миниатюрной куклой»? — спрашиваю я, припоминая его слова.

— Видимо, миниатюрная кукла не совсем милая, — добавляет Лука с невозмутимым видом.

— Кстати, Дюбуа, — Этьен переводит на меня взгляд, и его голос становится серьёзнее. — Дана действительно та девушка, которая вывела тебя к отелю в Марокко. Сто процентов.

— Я знаю, — пожимаю плечами, стараясь скрыть, как внутри всё переворачивается от одного её имени.

— Я спросил у неё, как она поняла, что ты француз, — говорит он.

— Я был в футболке сборной, — отвечаю я.

— Она так и ответила, — Этьен ухмыляется. — А ещё сказала, что не запомнила лица. Лишь цвет глаз. Вы такие милые, что аж тошнит.

Я бью его по спине, и тот громко орёт.

— Какие у тебя дальнейшие планы? — спрашивает Лука, возвращаясь к серьёзному тону.

— Врачи сказали, что нужно пролежать тут неделю, — говорю я. — Но через неделю мы должны переиграть матч. А перед этим нужно взять как минимум пару тренировок.

— Андре приходил? — уточняет Этьен.

— Нет, но он звонил и пообещал навестить, — я делаю паузу. — Зато заходила мама.

— Аврора в Ницце? — Этьен налетает на меня, чуть не сбив с кровати.

— Отвали, придурок! — кричу я, но он уже спрыгивает и улыбается.

— Да, она в Ницце, — с теплотой в голосе говорю я.

— Тогда можем все вместе собраться у нас, — продолжает друг.

— Я бы с радостью, — вздыхает Лука, и я вижу, как его лицо омрачается. — Соскучился по Авроре. Но отец завтра заключает сделку с кем-то из партнёров, я должен присутствовать.

— Да плевать ты хотел на эту сделку, Лука! — Этьен поворачивается к нему. — Мы все собираемся завтра у меня на ужин, и этот вопрос не обсуждается. Хотя бы один раз пойди ты против отца! Почему он идёт по головам все твои планы, а ты вечно терпишь? Ну уж нет. Если захочет тебя казнить, пусть казнит нас троих, вместе.

— Присоединяюсь, — говорю я.

— Я... постараюсь что-то придумать, — говорит Лука, но в его голосе я слышу неуверенность.

— Я постараюсь что-то придумать, — передразнивает его Этьен тонким голосом.

— Закрой пасть, Лассо, — просит Лука, и тот послушно замолкает, улыбаясь.

Чёрная Брусничка вдруг залезает ко мне на кровать и устраивается у моих ног. Я смотрю на неё с удивлением.

— Ну, какие планы на это шерстяное нечто? — спрашиваю я, кивая на кошку.

— Ветеринар сказал, что с ней всё в полном порядке, — Этьен вздыхает. — И что пострадал больше я, чем эта дура. Надо было объяснить второй дуре, что пострадал действительно я.

— Теперь она будет жить в доме Лассо, — Лука тихо усмехается. — Им ведь своих мало.

Он получает в бок от Этьена, но улыбается.

— Ну, а что делать? — спрашивает Этьен, разводя руками. — Снова слушать ор от этой бешеной не хочется.

— От кошки или от девушки? — уточняю я.

— От обеих! — хором произносят друзья, и мы раскатисто смеёмся.

Я смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло. Эти двое — моя семья. И я знаю, что они будут со мной, даже когда весь мир отвернётся. Это единственное, что имеет значение. Остальное — лишь шум.

---

Примечания автора:

[1] Хиджаб — в исламе — одежда, покрывающая тело женщины, оставляя открытыми лицо и руки. В широком смысле — скромный стиль одежды, предписанный мусульманкам. В контексте главы — Габриэла использует слово «замурованная» как оскорбительный сленг, что показывает её невежество и неуважение к чужой культуре.

[2] Скаутские отчёты — в профессиональном спорте — документы, в которых скауты (специалисты по поиску талантов) оценивают потенциал игроков и рекомендуют их для профессиональных клубов.

[3] «Люмьер Ньюс» (Lumiere News) — неофициальный новостной паблик Университета Люмьер, где публикуются студенческие новости, слухи и скандальные материалы. Название происходит от французского «lumière» — «свет».