ГЛАВА 22.

5 ноября 2023 года. Сумерск. Бетонные поля, микрорайон «Северный». 10:42 утра.

Он шёл по разбитому асфальту, и под его ногами хрустело стекло, раздавленное бетоном и огнём. Дым от горящих зданий поднимался в небо, смешиваясь с облаками, и воздух был горячим и сухим, как воздух над печкой. Артём чувствовал, как его тело вибрирует, как каждая клетка его существа наполняется силой, которая теперь не требовала выхода, а просто была частью его, как дыхание, как биение сердца, как шёпот голосов, которые больше не были требовательными, а стали фоном, на котором он действовал. Он шёл по улице, и вокруг него были только руины – бетонные плиты, торчащие арматурные прутья, остатки мебели, обрывки одежды, игрушки, которые лежали в грязи, и местами виднелись тёмные пятна, которые впитывались в бетон, как вода в сухую землю. Он не смотрел на них – он смотрел вперёд, туда, где за поворотом начиналось что-то новое, что-то, что ждало его.

На горизонте появились танки. Сначала маленькие, как игрушечные, они быстро росли, превращаясь в тяжёлые, стальные машины, которые двигались по улице, сминая своими гусеницами всё, что попадалось на пути. За ними шли солдаты – в камуфляже, с автоматами наготове, их лица были напряжёнными, их глаза были прикованы к нему. Артём остановился и посмотрел на них, и в его взгляде не было страха, только любопытство. Он никогда не видел армию так близко, и он хотел понять, что они чувствуют, когда смотрят на него – на человека, который разрушил несколько кварталов голыми руками. Он хотел почувствовать их страх, как чувствуют запах дождя перед грозой.

Он сделал шаг вперёд, и солдаты нажали на спусковые крючки. Звук был оглушительным – тысячи выстрелов, которые слились в один непрерывный грохот, как будто небо обрушилось на землю. Пули летели к нему, сотни, тысячи маленьких кусочков металла, которые должны были разорвать его тело, превратить его в решето. Но они не долетели до него. Они остановились в полуметре от его груди, как будто натолкнулись на невидимую стену, и зависли в воздухе, сверкая на солнце медными блестками. Он смотрел на них, на эти пули, которые дрожали в воздухе, как живые, и он чувствовал, как его сила удерживает их, как она превращает их в безвредные игрушки.

Голос в его голове засмеялся, низко и удовлетворённо: «Они думают, что могут остановить тебя пулями. Они смешны. Покажи им, что это бесполезно». Артём улыбнулся, и его улыбка была острой, как лезвие, и он медленно разжал пальцы, и пули упали на асфальт, звякнув, как дождь по жестяной крыше. Солдаты перестали стрелять, и в образовавшейся тишине он услышал их дыхание – частое, прерывистое, как у загнанных зверей. Он почувствовал их страх, он впитал его, как губка впитывает воду, и этот страх был сладким, как нектар, который питал его силу.

Он шагнул вперёд, и его шаг был лёгким, почти танцующим. Танки заревели, их двигатели взревели, и они двинулись на него, их гусеницы сжимали асфальт, оставляя глубокие борозды. Артём поднял правую руку, и его ладонь раскрылась, и он сжал её в кулак, и первый танк взлетел в воздух – не от взрыва, а от того, что его подняли невидимые руки, как игрушку, которую поднимает ребёнок. Танк завис на высоте трёх метров, его гусеницы вращались в воздухе, и солдаты внутри него, которые были видны через открытые люки, кричали, их голоса были приглушёнными, но их страх был осязаемым, как влажный воздух перед грозой. Артём махнул рукой, и танк полетел в сторону, врезаясь в соседнее здание, которое было ещё целым. Взрыв был глухим, как удар грома, и здание рухнуло на танк, похоронив его под бетоном.

Второй танк попытался развернуться, но Артём уже поднял левую руку, и его пальцы сжались, и танк встал на дыбы, как конь, который испугался, и рухнул на бок, его гусеницы продолжали вращаться, вырывая куски асфальта из земли. Солдаты, которые были снаружи, разбегались, их крики смешивались с рёвом моторов и грохотом падающих стен. Артём не преследовал их – он просто стоял, глядя, как они бегут, их фигуры мелькали между руинами, их автоматы падали на землю, их каски слетали с голов. Он чувствовал их панику, и это чувство было для него как тёплый ветер, который касался его кожи, проникал под куртку, согревал его изнутри.

Он пошёл дальше, и его шаги были ровными, неспешными. Он прошёл мимо брошенного бронетранспортёра, который был оставлен солдатами, и его рука коснулась холодного металла, оставляя на нём чёрный, обожжённый след. Он почувствовал, как его сила течёт в этот металл, и бронетранспортёр задрожал, его корпус начал деформироваться, сжиматься, как пустая жестяная банка под ногой великана. Металл скрипел, гнулся, ломался, и через несколько секунд от бронетранспортёра осталась только груда искореженного железа, которая лежала на асфальте, дымясь и остывая. Артём отвёл руку, и его пальцы были чистыми, без следов ржавчины или масла, как будто он не прикасался к металлу, а только провёл пальцем по воздуху.

Он поднял голову и увидел его. Игнатов стоял на балконе одного из зданий, которое ещё не было разрушено, в нескольких сотнях метров отсюда. Он держал в руках камеру – маленькую, чёрную, которая была направлена на Артёма. Его лицо было бледным, как мел, и на нём было написано напряжение и ужас, смешанные с решимостью. Он снимал, записывал, фиксировал, и Артём знал, что этот человек – единственный, кто видел его таким, кто не убежал, кто остался, чтобы понять, что происходит. Он улыбнулся, и в его улыбке не было угрозы, только признание. Он поднял руку, и его пальцы махнули Игнатову, как старому знакомому, и следователь вздрогнул, но не опустил камеру. Он продолжал снимать, и в его глазах был вопрос, который требовал ответа.

Артём шагнул вперёд, и его тело переместилось на несколько метров вперёд, как будто он сделал не один шаг, а десять, и теперь он стоял под балконом, глядя на Игнатова снизу вверх. Его голос был тихим, но он пронёсся над руинами, как эхо:

– Ты хотел знать правду, Игнатов? Вот она. Я не человек. Я – оружие. Я был создан для того, чтобы разрушать. Но я не злой. Я просто делаю то, что должен. Ты видишь это. Ты знаешь, что я прав. Скажи мне – ты боишься меня?

Игнатов опустил камеру, и его рука дрожала, но он смотрел на Артёма, и в его глазах был вызов – тот самый вызов, который он носил всегда, который делал его таким, какой он есть:

– Я не боюсь тебя, – сказал он, и его голос был хриплым, но твёрдым. – Я боюсь того, что ты делаешь. Ты убиваешь людей, Артём. Ты разрушаешь город. Но ты не злой – ты говоришь это, и я вижу это. Но это не меняет того, что ты должен быть остановлен.

– Ты не можешь остановить меня, – ответил Артём, и его голос был спокойным, почти мягким. – Ты знаешь это. Но я не хочу убивать тебя, Игнатов. Ты был честен со мной. Ты пытался понять меня. Я ценю это. Поэтому я даю тебе выбор – уйди. Просто уйди, и я оставлю тебя в покое. Ты можешь наблюдать, записывать, но не вмешивайся. Если ты попытаешься остановить меня, я сделаю это, даже если мне будет жаль.

Игнатов смотрел на него долго, и его лицо было бледным, но в его взгляде не было страха – была решимость. Он медленно опустил камеру, и его рука дрогнула, когда он сказал:

– Я не уйду. Я не могу. Это мой долг – остановить тебя. Даже если я знаю, что не могу.

Артём кивнул, и его лицо не выразило ни злобы, ни разочарования – только тихое принятие. Он поднял руку, и его пальцы сжались в кулак, и балкон, на котором стоял Игнатов, задрожал. Бетон начал трескаться, и куски штукатурки падали вниз, но Игнатов не двинулся с места – он стоял, глядя на Артёма, и в его глазах была та же твёрдая решимость. Артём не сжал кулак до конца, потому что понял, что не сможет убить его – не сейчас, не после того, как Игнатов сказал, что не боится его. Он опустил руку, и балкон перестал дрожать, и он посмотрел на следователя с улыбкой, которая была почти тёплой:

– Ты храбрый, Игнатов. Ты храбрее, чем многие. Я запомню это.

Он развернулся и пошёл прочь, оставляя Игнатова на балконе, оставляя его смотреть вслед, с камерой в руке, с вопросом, на который не было ответа. Он шёл по руинам, и его шаги были лёгкими, как у человека, который сбросил оковы, и он знал, что это не конец, что впереди его ждут новые встречи, новые сражения, новые цели. Но сегодня он был свободен – свободен от сомнений, свободен от страха, свободен от всего, что держало его в прошлом. Он шёл вперёд, к горизонту, где небо было серым, но уже не тяжёлым, и в этом небе он видел начало чего-то нового, что-то, что ждало его за пределами города.