ГЛАВА 6.

19 октября 2023 года. Сумерск. Проспект Шёпота, скамья у остановки «Центральная». 09:23 утра.

Дождь шёл уже час, и он успел промокнуть до нитки. Вода стекала по волосам, по шее, затекала за воротник толстовки, делала её тяжёлой и холодной, но он не чувствовал холода. Он сидел на мокрой деревянной скамье, глядя на свои руки, и не мог отвести взгляд от ссадин, от синяков, от чёрного, которое забилось под ногти. Пальцы онемели от холода, но даже в этом онемении он чувствовал пульсацию – живой, горячий ритм, который шёл не от сердца, а из глубины ладоней, из костей, из самой плоти. Он сжимал и разжимал кулаки, и каждый раз, когда пальцы касались ладоней, он чувствовал шершавость запёкшейся крови, которая, казалось, въелась в линии судьбы, в складки кожи, в самые тонкие морщинки.

Прохожие шли мимо, кто-то косился на него, но быстро отводил взгляд. Он был мокрым, бледным, с пустыми глазами, и выглядел как бездомный, который уснул на скамье и проснулся в ливень. Но он не был бездомным. У него был дом, и в этом доме его ждали стены, которые слышали его голос, и подоконник с кружкой, которую он наконец-то убрал в раковину. И всё же он не мог заставить себя подняться и пойти туда. Внутри него была пустота, в которой плавали обрывки мыслей, как мусор в тёмной воде. Он смотрел на мир сквозь пелену дождя, и мир казался ему размытым, ненастоящим, как сон, который не может закончиться.

В кармане завибрировал телефон. Он не сразу понял, что это звук, но когда осознал, его рука потянулась за ним с задержкой, как будто он управлял чужим телом. На экране высветилось имя – «Сергей». Он смотрел на звонок, не отвечая, чувствуя, как вибрация отдаётся в пальцах, как она проходит через сбитые костяшки и отзывается тупой болью. Он сбросил вызов. Через минуту пришло сообщение: «Ты где? Звонил в хранилище, сказали, что ты не вышел. Ты заболел?». Артём прочитал сообщение, перечитал, но не ответил. Он убрал телефон в карман и снова уставился на свои руки.

Прошло ещё полчаса, и дождь начал стихать, превратившись в мелкую морось. Небо просветлело – не до синевы, но до серости, в которой уже можно было различить очертания облаков. Артём наконец встал, и его ноги затекли, он покачнулся, схватившись за спинку скамьи. Он пошёл медленно, домой, по мокрому тротуару, глядя под ноги, где в лужах плавали отражения домов и неба. Переулок Мёртвых Лип встретил его привычным шелестом – сухие ветки звучали, как шёпот, даже когда дождь кончался и ветра не было. Он поднялся к себе, открыл дверь, скинул мокрую одежду прямо на пол в прихожей, прошёл в комнату, сел на край кровати и долго сидел так, глядя в стену.

Он взял телефон и написал Сергею: «Я взял больничный. Со мной всё нормально». Он знал, что это неправда, но другого ответа у него не было. Он отключил звук, положил телефон на тумбочку, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только гулом труб отопления, который доносился из-за стены. Он снял с себя всё, что осталось, и пошёл в душ. На этот раз он включил горячую воду, почти обжигающую, и стоял под ней долго, пока пар не заполнил всю ванную, пока кафель не запотел, и он не перестал видеть своё отражение в зеркале. Он намылил руки, тёр их щёткой, сдирая верхний слой кожи, но под ногтями всё равно оставалась темнота, как будто она была не снаружи, а внутри, проступала сквозь ногтевые пластины, как тень, которую невозможно отмыть. Он смотрел на свои ногти и знал, что они будут такими теперь всегда.

Он вышел из душа, замотавшись в полотенце, и сел на кухне с чашкой чая, который он заварил просто чтобы согреть руки. Перед ним лежал лист бумаги и ручка – он нашёл их в ящике стола, где они лежали без дела с тех пор, как он купил этот блокнот, но так и не начал в нём писать. Он взял ручку, и его пальцы дрожали, оставляя на бумаге кривые линии. Он заставил себя писать: «Я не помню, что произошло прошлой ночью. Но я знаю, что это сделал я. У меня на руках его кровь. Она не отмывается. Я слышу голос, который говорит мне, что это правильно, что он заслужил, что все они заслуживают. Я не хочу верить ему, но он внутри меня, он часть меня. Я должен записать всё, что помню, даже если это обрывки. Я должен понять, кто я. Что я. Почему я слышу голоса. Почему я вижу символы. Почему мои глаза становятся чёрными. Я боюсь, что это не кончится. Я боюсь, что это только начало. Но я больше не могу бороться. Я устал. Я сдаюсь».

Он положил ручку, перечитал написанное, и его собственный почерк показался ему чужим, незнакомым. Он сложил лист и спрятал его в ящик стола, под старые счета и квитанции. Он знал, что будет писать ещё – дневник стал единственным способом сохранить связь с реальностью, которая ускользала от него, как вода сквозь пальцы.

Он провёл остаток дня в оцепенении. Сидел на диване, глядя в телевизор, но не включая его. Он просто смотрел в чёрный экран, на своё отражение, которое было бледным и размытым, и ждал, когда его глаза снова потемнеют. Они не потемнели – он смотрел долго, почти час, но ничего не произошло. Только в затылке пульсировала боль, и голос время от времени подавал сигнал – короткий, ровный гул, как напоминание о том, что он никуда не делся.

Он лёг рано, ещё до наступления темноты. В комнате было сумрачно, серый свет с улицы пробивался сквозь занавески, и он лежал на боку, глядя на стену, на трещину, которая ползла от угла к потолку. Ему снился сон – не сразу, сначала он просто провалился в темноту, но потом пришли образы. Он стоял в кабинете, в котором был вчера, – кабинет Виктора Петровича. Но теперь кабинет был пуст, стол пуст, стулья пусты, только на полу лежал человек, и он не мог разглядеть его лица, потому что оно было разбито, как зеркало, разлетевшееся на тысячи осколков. Он смотрел на эти осколки, и в каждом из них отражался он сам – его лицо, но с чёрными глазами, с чёрными зрачками, которые расширялись, заполняя всю радужку. Он наклонился ближе, и осколки начали двигаться, собираться в единую картину, и в этой картине он увидел своё лицо, которое улыбалось – широко, открыто, с зубами, которые были острыми и белыми. Он проснулся с криком, но крик застрял в горле, вырвавшись лишь хриплым, сухим звуком.

Он сел на кровати, часто дыша, ощущая, как пот стекает по спине. В комнате было темно, и он слышал, как его сердце колотится, как гулко стучит кровь в висках. Он встал, подошёл к шкафу, открыл стеклянную дверцу, чтобы посмотреть на своё отражение. На этот раз он не был удивлён – он смотрел на себя, на тёмные круги под глазами, на бледность, на осунувшееся лицо, и его лицо отражалось ровно, без задержек, без трансформаций. Но он не мог избавиться от ощущения, что отражение улыбается само по себе. Не тогда, когда улыбался он, а когда его лицо было спокойным, он видел, как уголки губ на стекле слегка приподнимаются, как будто кто-то внутри него, кто-то другой, смотрел на него из зеркала и радовался его страху. Он закрыл шкаф и отошёл, стараясь не смотреть на дверцу.

В следующие два дня он почти не выходил из дома. Он не ходил на работу – он позвонил и сказал, что у него сильный грипп, и голос его звучал хрипло и убедительно, потому что он действительно болел, только не телом, а чем-то внутри. Зинаида позвонила ему, сказала: «Ты не переживай, тут такая суматоха, начальника этого убили, полиция весь наш отдел допрашивает, ты никуда не выходи, побудь дома». Артём слушал её, и в голосе Зинаиды звучала тревога, которая перекрывала её обычную ворчливость. Он сказал, что ему лучше, но на самом деле он не чувствовал ни улучшения, ни ухудшения – он просто существовал, как тень, которая забыла, что когда-то была телом.

Он вёл дневник – записывал всё, что видел, что слышал, что чувствовал. Каждое утро он садился за стол и писал: «Ночь прошла спокойно, голос говорил тихо, почти не слышно», или «Я видел символы во сне, они были на потолке, они двигались, складывались в спирали, я проснулся в поту», или «Мои руки чисты, но я всё равно чувствую запах, он не уходит, он въелся в поры». Бумага становилась его единственным собеседником, и он писал, потому что иначе голос в голове заполнял всё пространство, и он переставал различать, где заканчивается он сам и начинается что-то другое.

На третий день, 21 октября, он услышал стук в дверь. Сначала тихий, потом более настойчивый. Он не открыл – он сидел на кухне с кружкой чая, который остыл и покрылся плёнкой, и смотрел на дверь, не двигаясь. Стук повторился, и затем он услышал голос Ольги: «Артём, ты там? Мы знаем, что ты дома. Открой». Он не ответил. Он слышал, как она перешёптывается с кем-то – с Сергеем, наверное, потому что потом раздался его голос: «Артём, открой, мы волнуемся». Артём сидел, вцепившись пальцами в край стола, и его руки дрожали. Голос в голове зашевелился, заворчал: «Не открывай. Они не поймут. Они увидят, что ты изменился. Они будут бояться. Или, хуже, будут жалеть. Ты не хочешь их жалости». Он послушался. Он сидел тихо, пока они не перестали стучать и не ушли, и только тогда он выдохнул, почувствовав, как в груди отпускает тугая пружина.

Он подошёл к окну и посмотрел вниз – Ольга и Сергей вышли из подъезда, оглянулись на его окна, потом пошли по переулку. Ольга была бледной, она что-то говорила Сергею, жестикулировала, и по её лицу было видно, что она встревожена. Сергей шёл с опущенной головой, и его плечи были напряжены. Артём смотрел на них, и в груди защемило – он хотел выбежать, догнать их, сказать, что он просто заболел, что всё нормально, но ноги не слушались, и он продолжал стоять, глядя, как они скрываются за углом.

Он вернулся к столу, открыл дневник и написал: «Сегодня приходили Сергей и Ольга. Я не открыл. Я боялся, что они увидят, что я изменился. Или что голос заставит меня сделать что-то, о чём я пожалею. Я не могу их видеть. Я не могу никого видеть. Я чувствую, что становлюсь опасным, и не знаю, что мне с этим делать. Я должен изолироваться. Должен понять, что происходит. Должен узнать, кто я».

На следующую ночь, 22 октября, он снова увидел сон. В этот раз он был в поле, бесконечном, сером, без деревьев и домов, только трава под ногами, которая шуршала, как его липы, и небо, затянутое тучами, которые двигались слишком быстро, как в замедленной съёмке. Он стоял и чувствовал, как ветер дует в лицо, и в этом ветре он слышал голоса – множество голосов, которые шептали его имя. Он пошёл вперёд, и трава под ногами становилась всё выше, до пояса, до груди, и он пробирался сквозь неё, чувствуя, как жёсткие стебли царапают кожу. Он шёл долго, и в конце он увидел фигуру, стоящую в центре поля – высокую, тёмную, с распростёртыми крыльями. Он не видел её лица, но знал, что это он сам. Он подошёл ближе, и фигура обернулась, и он увидел своё лицо, но с чёрными глазами, без зрачков, и оно улыбалось. Он проснулся с криком, но на этот раз крик вырвался наружу – хриплый, долгий, как вой. Он вскочил с кровати, подбежал к зеркалу, и увидел, что его глаза были чёрными. Они были чёрными, без зрачков, без радужки, абсолютно чёрными, как два угольных осколка. Он смотрел на себя и не мог отвести взгляд. Чёрный цвет начал отступать, уходить, как вода из трещины, и через несколько секунд его глаза снова стали карими, но он знал, что видел это, и это было реально.

Он сел на пол, прижавшись спиной к шкафу, и чувствовал, как его тело трясёт. Голос в голове звучал ровно, спокойно: «Ты видишь, это не случайность. Это ты. Настоящий ты. Ты просто забыл, но теперь вспоминаешь. Каждый день ты будешь вспоминать всё больше. И когда ты вспомнишь всё, ты станешь тем, кем должен быть». Артём закрыл глаза, и слёзы потекли по его лицу – он не знал, когда плакал в последний раз, но сейчас он не мог сдержать их. Он плакал, чувствуя, как слёзы смешиваются с потом, с грязью, которая осела на лице, и он не вытирал их, позволяя им течь.

Через час он взял телефон. На экране были сообщения – от Сергея: «Ты ответишь или нет? Мы волнуемся, ты слышишь? Если не ответишь, мы вызовем полицию». От Ольги: «Артём, пожалуйста, напиши хоть что-то. Мы не хотим думать, что с тобой плохо, но ты сам нас пугаешь». Он не ответил на эти сообщения. Он открыл новостную ленту, и там, на главной странице, он увидел заголовок: «Новое убийство в Сумерске – на этот раз бизнесмен». Он открыл статью и прочитал: «В ночь на 21 октября в своём доме был убит известный предприниматель, владелец сети магазинов «Стеклянный Мир», Сергей Романович Лебедев. По данным полиции, характер убийства совпадает с тем, что произошло в архиве «Память» несколько дней назад – у жертвы выжжены глаза, на груди нанесены странные символы. Полиция рассматривает возможность, что в городе действует серийный убийца». Артём смотрел на экран, и в его голове что-то щёлкнуло. Он не знал этого человека. Он никогда не слышал о нём. Он не имел к нему никакого отношения. Но символы были теми же. Он перечитал статью несколько раз, и уверенность, которая была в нём после первого убийства – что это его рук дело, – начала колебаться. Он не мог убить этого бизнесмена. Он даже не знал, кто он такой. Но если это не он, то кто?

Голос в голове зашептал, с лёгкой насмешкой: «Ты думаешь, ты единственный? Ты думаешь, это только твоя сила? Есть другие. Они тоже пробуждаются. Они тоже слышат голоса. Они тоже убивают. Но ты сильнее. Ты главный. Ты должен вести их, или остановить их». Артём закрыл телефон, положил его на стол и долго смотрел в стену, переваривая услышанное. Другие. Есть другие. Это не он убил бизнесмена. Но он убил Виктора Петровича. В этом он был уверен, несмотря на то, что не помнил. И теперь он знал, что он не один, что есть кто-то ещё, кто делает то же самое, кто оставляет те же символы.

Он провёл остаток дня в размышлениях. Он сидел на кухне, глядя на свои руки, на ссадины, которые начали заживать, на синяки, которые бледнели, на ожог на запястье, который не проходил, а, наоборот, становился более отчётливым, как будто выжигался заново. Он думал о том, что, возможно, он не просто человек, что он часть чего-то более масштабного, что голоса, которые он слышит, – это не галлюцинации, а голоса из другого мира. И что он должен выбрать – бороться с ними или принять их. Он знал, что не сможет бороться, потому что бороться было не с чем – голос был внутри него, он был частью его сознания, его сущности. Принять – значит отпустить контроль, позволить себе стать тем, кем он становился. Он не хотел этого, но и выбора у него не было.

К вечеру он снова сел за дневник, открыл новую страницу и написал: «Я узнал, что есть другие. Я не знаю, кто они, но я должен их найти. Или они найдут меня. Я должен быть готов. Я не знаю, что произойдёт, но я чувствую, что это только начало. Я боюсь, но страх больше не останавливает меня. Я принимаю это. Кем бы я ни был, я принимаю. Потому что у меня нет выбора. Потому что я не могу быть прежним. Потому что прежний умер той ночью в кабинете. Теперь есть только я, тот, кто слышит голоса. И я должен научиться жить с этим».

Он закрыл дневник, положил ручку и долго сидел в тишине, слушая, как за окном шелестят липы, хотя ветра не было. Шёпот в голове стал тише, но он чувствовал его, как чувствуют тепло от радиатора, даже когда на него не смотрят. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на переулок, на голые деревья, на мокрый асфальт, и вдруг понял, что больше не боится. Он просто принял. И в этом принятии была странная свобода – свобода перестать бороться с тем, что было неизбежно.