ГЛАВА 9.

25 октября 2023 года. Сумерск. Квартира Артёма, переулок Мёртвых Лип, дом 7, кв. 12. 05:47 утра.

Он не спал всю ночь. Он сидел на кухне, в темноте, смотрел на свои руки, которые лежали на столе перед ним, и они были чистыми, без единого пятна, без следов вчерашней крови, но он знал, что внутри них, под кожей, в каждой клетке, осталась та чернота, которую нельзя было отмыть. За окном начинало сереть, и серый свет медленно заполнял комнату, очерчивая контуры предметов, делая их плоскими и безжизненными. Он слышал, как за стеной кашляет старик, как где-то далеко лает собака, как ветер шуршит по асфальту сухими листьями, которых уже почти не осталось. Эти звуки доносились до него как сквозь вату, приглушённые и далёкие, как будто он находился не в своей квартире, а на дне глубокого колодца, откуда не было выхода.

Он встал, и его ноги были тяжёлыми, как свинцовые. Он прошёл в ванную, не глядя на пустую стену, где раньше висело зеркало, и открыл кран. Вода потекла холодная, и он сунул под неё руки, сжал их в кулаки, чувствуя, как ледяная струя бьёт по запястьям, по костяшкам. Он смотрел на свои руки, и они казались ему чужими, как будто они принадлежали кому-то другому, кто жил внутри него и управлял им по ночам. Он выключил воду, вытер руки о полотенце и вышел в прихожую. Там на вешалке висела его куртка, а под ней – старая кожаная сумка, в которой лежал нож. Он не знал, зачем он купил его несколько месяцев назад, может быть, для самообороны, может быть, просто так, но теперь он лежал там, и Артём достал его. Лезвие было длинным, около десяти сантиметров, с зубчатым краем у основания. Он провёл пальцем по лезвию, и оно было острым – он помнил, как оно входило в плоть Василия Ивановича, почти без сопротивления. Он посмотрел на своё запястье, на тонкую бледную кожу, под которой проступали синеватые вены, и подумал: «Если я не могу остановить то, что во мне, я могу остановить себя».

Он сел на пол в прихожей, прислонившись к стене. Его рука, в которой он держал нож, не дрожала – она была спокойной, уверенной, как будто она знала, что делать. Он смотрел на своё запястье, и в голове звучали голоса – не шёпот, а просто гул, который мешал ему думать. Он закрыл глаза и представил, как лезвие входит в кожу, как вскрывает вену, как тёплая кровь вытекает из неё, оставляя его пустым, лёгким, свободным. Он хотел этого, хотел, чтобы всё закончилось, чтобы не было больше голосов, не было убийств, не было чёрной крови. Он хотел просто перестать существовать.

Он взял нож левой рукой, приставил остриё к внутренней стороне правого запястья, туда, где пульсировала артерия. Он нажал – лезвие вошло в кожу, и он почувствовал боль, острую, режущую, которая отдалась в плече, в груди, в голове. Он провёл лезвием вдоль вены, глубоко, до кости, и почувствовал, как что-то тёплое вытекает из раны, стекая по пальцам, капая на пол. Он открыл глаза и посмотрел на свою руку – из глубокого пореза, который зиял на запястье, не текла красная кровь. Из раны сочилась чёрная, вязкая жидкость, та же, что была в ванной, когда он разбил зеркало. Она вытекала медленно, густо, как нефть, и, достигнув пола, застывала чёрными каплями, которые не растекались, а стояли, как бусины. Он смотрел на неё, и боль начала утихать. Рана не пульсировала, не кровоточила – она просто сочилась, и через несколько секунд он почувствовал, как края пореза начали смыкаться, стягиваться, как будто кто-то невидимый сшивал их изнутри. Он смотрел, как кожа затягивается, как рана заживает на глазах, оставляя только тонкий белый шрам, такой же, как на костяшках. Через минуту от пореза не осталось и следа – только бледная линия, которая уже не болела.

Он уронил нож, и он со звоном упал на кафель. Он смотрел на своё запястье, гладкое, целое, и его начало трясти. Он попытался снова – он полоснул по другому запястью, сильнее, глубже, но результат был тем же: чёрная жидкость, которая тут же прекращалась, и заживление, которое происходило быстрее, чем он мог моргнуть. Он полоснул по предплечью, по внутренней стороне локтя – везде было одно и то же. Он резал себя снова и снова, оставляя на теле длинные полосы, и каждая заживала, как будто его кожа была резиновой, как будто она не могла быть повреждена. Его тело отказывалось умирать. Оно не давало ему умереть.

Он бросил нож на пол и закричал. Крик вырвался из его горла хриплым, надрывным звуком, в котором смешивались ярость, отчаяние, бессилие. Он кричал, пока голос не сел, пока в горле не пересохло, пока он не упал на бок, сжавшись в клубок, и не начал биться головой о пол, чувствуя, как кафель холодит кожу лба, как каждый удар отдаётся тупой болью в черепе. Он не мог умереть. Он не мог даже поранить себя серьёзно. Его тело было неуязвимым, и это было хуже любой смерти.

Он лежал на полу, тяжело дыша, и смотрел в потолок. Голос в голове зазвучал, но теперь он не был чужим – он был как будто его собственным, только усиленным, эхом, которое отражалось от стен черепа: «Ты думал, это так просто? Ты думал, что можешь просто сдаться? Ты не человек, Артём. Ты орудие. Орудия не ломаются, пока их не перестанут использовать. А тебя только начали использовать. Ты должен понять, что от тебя не избавиться так легко».

Он встал, шатаясь, и пошёл в комнату. На стуле лежала старая верёвка, которую он когда-то использовал, чтобы привязать что-то к багажнику машины, – она была толстой, плетёной, из синтетического волокна. Он взял её, накинул петлю на крюк, который торчал из стены в прихожей, и проверил, выдержит ли он. Крюк был старым, но он вбит глубоко, и Артём повис на нём на несколько секунд – он держал. Он сделал петлю, затянул её на своей шее, чувствуя, как верёвка касается кожи, как она сдавливает горло, перекрывая дыхание. Он встал на стул, который стоял рядом, и приготовился. Он не хотел умирать, но он хотел, чтобы всё закончилось. Он хотел, чтобы боль прекратилась, чтобы голоса исчезли, чтобы он перестал быть тем, кем становился. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и оттолкнул стул ногой.

Верёвка натянулась, сдавив горло, и он почувствовал, как мир начинает сужаться, как темнота наползает на края зрения. Он повис, и его ноги болтались в воздухе, и он чувствовал, как тело борется за жизнь, как лёгкие сжимаются, пытаясь вдохнуть, но не могут. Он чувствовал, как пульс бьётся в висках, как в ушах звенит, как всё тело начинает биться в конвульсиях. И в этот момент, когда он уже был готов потерять сознание, когда темнота почти заполнила его сознание, он услышал треск. Верёвка начала рваться. Она трещала, как тряпка, которую раздирают с обеих сторон, и через секунду она просто лопнула, разорвавшись в том месте, где она касалась крюка, и он упал на пол, ударившись плечом о кафель. Он лежал, кашляя, хватая ртом воздух, чувствуя, как жжёт горло, как на шее остался красный след от верёвки, который уже начинал бледнеть. Он не мог умереть даже через повешение.

Он поднялся на ноги, его руки дрожали. Он смотрел на верёвку, которая лежала на полу, истерический смех вырвался из его горла – это был смех, в котором не было веселья, только безумие. Он смеялся, потому что всё было бессмысленно. Он не мог убить себя. Его тело было настолько чуждым, что оно не позволяло ему сделать это. Оно защищало его от смерти, как тюремщик защищает заключённого от побега.

Он взял куртку, накинул её на плечи, открыл балконную дверь и вышел на балкон. Воздух был холодным, сырым, пронизывающим до костей. Он подошёл к перилам, которые были низкими, ржавыми, и посмотрел вниз. Пятый этаж – это достаточно высоко, чтобы разбиться насмерть. Внизу был асфальт, серый, мокрый, с лужами, в которых отражалось утреннее небо. Он встал на край балкона, держась за перила, и посмотрел вниз. Его сердце билось ровно, без страха, без волнения. Он знал, что должно случиться, и он знал, что тело не даст ему умереть, но он хотел проверить. Он хотел убедиться, что даже падение с высоты не сможет его убить.

Он отпустил перила, сделал шаг вперёд, и его тело сорвалось вниз. Ветер ударил в лицо, и он почувствовал, как его куртка раздувается, как воздух свистит в ушах, как мир пролетает мимо – серые стены, мокрый асфальт, окна с занавесками, деревья. Падение длилось долю секунды, но ему казалось, что оно длится вечность. Он видел, как земля приближается, и он не чувствовал страха, только странное спокойствие, как будто он наблюдал за этим со стороны. А потом он ударился о землю. Удар был глухим, он почувствовал, как ноги коснулись асфальта, как тело сложилось, как кости хрустнули, но не сломались. Он упал на спину, и боль пронзила всё тело – острая, невыносимая, которая заставила его закричать. Но крик был коротким, потому что боль начала утихать, как вода, которая уходит в песок. Он лежал на мокром асфальте, чувствуя, как капли дождя падают на лицо, и понимал, что он жив. Он цел. Все кости были на месте, ни одного перелома, только ушибы, которые уже начинали бледнеть. Он не сломал себе ничего. Он приземлился на ноги, и его тело выдержало падение, как будто он упал с высоты не пяти этажей, а всего лишь с табуретки.

Он лежал на асфальте, глядя в серое небо, и дождь падал ему на лицо, стекая по щекам, смешиваясь с той чёрной влагой, которая выступала из уголков его глаз. Он не мог заплакать, но эта чёрная жидкость текла, и она была холодной, как лёд. Он слышал, как в переулке зашуршали шаги – кто-то из соседей увидел его падение и выбежал из подъезда. Он услышал голос: «Боже, вы живы? Вы слышите меня? Вам нужна помощь?» Он не ответил. Он просто лежал и смотрел в небо, и голос в его голове тихо, удовлетворённо сказал: «Ты убедился. Ты не можешь умереть. Ты не должен умирать. Ты нужен. Ты – оружие. Ты – начало и конец. Ты должен принять это. Ты должен перестать бороться».

Он медленно поднялся, отряхнулся, и сосед – пожилой мужчина в майке, с растерянным лицом – отступил на шаг, когда увидел, что Артём встал, как ни в чём не бывало. «Вы... вы слышите меня? – повторил он. – Вы упали с пятого этажа, я видел». Артём посмотрел на него пустым взглядом и ничего не сказал. Он просто пошёл к подъезду, поднялся по лестнице, вошёл в свою квартиру, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Он смотрел на свои руки, на своё тело, которое было целым, и его начало тошнить. Он добежал до ванной, но его вырвало не желчью – из его рта вылилась чёрная жидкость, которая стекала в унитаз, оставляя на белом фаянсе тёмные разводы. Он стоял на коленях и смотрел, как его собственное тело извергает из себя чёрную, вязкую субстанцию, которая пахла металлом и сырой землёй.

Он закрыл крышку унитаза и сел на пол, прислонившись к стене. Его тело было целым, но внутри него было пусто. Он чувствовал, как голос в голове становится всё громче, но теперь он не боролся с ним. Он просто сидел и слушал, как голос говорит ему о том, что он должен сделать, о том, что он был рождён не для смерти, а для чего-то другого. И в этот момент он перестал сопротивляться. Он больше не пытался умереть. Он принял свою сущность, какой бы она ни была. Он встал, прошёл на кухню, налил себе воды и выпил её, и вода была чистой, без чёрных примесей. Он стоял у окна и смотрел на липы, на мокрый переулок, на серое небо, и впервые за долгое время он не чувствовал страха. Он чувствовал только странное спокойствие, как будто он наконец сдался, и в этом сдаче было что-то освобождающее.

Он подошёл к столу, открыл дневник и взял ручку. Его пальцы не дрожали, когда он писал: «Я пытался убить себя. Я резал вены, вешался, прыгал с балкона. Я не могу умереть. Моё тело не даёт мне этого. Чёрная кровь не течёт, как у людей – она застывает, заживляет раны, возвращает меня к жизни. Я понял, что я не человек. Я не знаю, что я, но я знаю, что больше не буду пытаться умереть. Я буду жить. Я приму это. Что бы я ни был, я приму. Голос говорит мне, что я – начало и конец, что я – оружие. Я не знаю, что это значит, но я больше не боюсь. Страх ушёл. Осталась только пустота, и в этой пустоте я чувствую себя спокойно».

Он закрыл дневник, положил ручку и долго сидел, глядя в окно, где дождь медленно стихал, превращаясь в мелкую морось, и в этой мороси он видел небо, которое очищалось от туч, прорезаясь первым, бледным солнечным светом. Он улыбнулся – впервые за долгое время его улыбка была естественной, без напряжения, и он почувствовал, как его тело наполняется чем-то новым, чем-то, что не было ни теплом, ни холодом, а просто существованием.