ГЛАВА 5.

19 октября 2023 года. Сумерск. Квартира Артёма, переулок Мёртвых Лип, дом 7, кв. 12. 06:14 утра.

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в бетоне. Артём открыл глаза, но не сразу понял, где находится. Потолок был тем же, с той же трещиной, но что-то было не так. Тишина. Не та тишина, в которой он обычно просыпался – с шумом за окном, с гулом вентиляции из соседней квартиры. Эта тишина была вакуумной, как будто весь мир выключили, и он остался один в стеклянном шаре.

Он попытался пошевелить пальцами, и только тогда почувствовал тяжесть в руках. Не усталость – нет. Что-то более плотное, более материальное, что давило на кисти, на запястья, на каждый сустав. Он приподнял голову, и взгляд упал на его руки, лежащие поверх одеяла. Пальцы были в чём-то тёмном, запёкшемся, что коркой покрывало кожу, забилось под ногти. Он поднёс руку к лицу, и запах ударил в нос – металлический, солоноватый, густой. Кровь. Он понял это сразу, потому что этот запах нельзя было спутать ни с чем. Он застыл, глядя на свои пальцы, и в голове начала пульсировать боль – острая, как удар молотком по затылку.

Он сел на кровати, и одеяло сползло, открывая его тело. Футболка была в бурых пятнах, на груди – разводы, которые высохли и превратились в жёсткую корку. Он провёл рукой по животу, и под пальцами он почувствовал не кожу, а что-то шершавое, липкое. Он встал на ноги, и ноги подкосились – он едва не упал, схватившись за спинку кровати. В голове была пустота, звенящая пустота, из которой выпал целый кусок времени. Он не помнил, как ложился. Он не помнил вчерашнего вечера после того, как вернулся из Стеклянного тупика. Он не помнил ничего после того момента, когда он стоял в подъезде, сжимая перила, и голос кричал ему: «Иди». А потом – провал.

Он прошёл в ванную, и его шаги были шаткими, как у пьяного. Он включил свет и увидел себя в зеркале. Лицо бледное, под глазами тени, но главное – на виске была ссадина, в которую въелась грязь, и под носом – запёкшаяся кровь, которая засохла в трещинах губ. Он медленно поднял руки, поднёс их к лицу, и в свете ванной он увидел подробности, которых не заметил в полумраке спальни. Ногти были чёрными от крови, но не только – под ними были крошечные кусочки плоти, тёмные, волокнистые, которые забились в каждый зазор. На костяшках пальцев – сбитая кожа, синяки, которые уже начали переливаться фиолетовым, и свежие царапины, как будто он бил по чему-то твёрдому, острому. На правой руке, на запястье, было кольцо ожога – тонкая полоса обожжённой кожи, такого же рисунка, как те символы, которые он видел в своих ночных видениях.

Он начал дрожать, неконтролируемо, мелко, как в лихорадке. Он открыл кран и сунул руки под холодную воду. Вода побежала по пальцам, смывая кровь, которая растворялась, окрашивая раковину в бурый цвет. Он тёр руки, тёр ногти, пытаясь вычистить из-под них эту жуткую субстанцию, но она не поддавалась, въелась в кожу, в поры, в каждый миллиметр. Он намылил руки, тёр до красноты, пока кожа не начала гореть, а вода уже не была мутной, но под ногтями всё ещё оставалось чёрное. Он смотрел на свои пальцы и не узнавал их. Это были его руки – по форме, по длине, по шрамам, которые он помнил, – но они выглядели так, будто принадлежали кому-то другому, кому-то, кто делал страшные вещи.

Он выключил воду, вытер руки о полотенце, и на белой ткани остались тёмные следы. Он смотрел на эти следы, и в груди начало подниматься что-то – не паника, не страх, а что-то плотное, как комок, который застрял между рёбрами. Он вышел из ванной, прошёл на кухню, налил воды из-под крана, но когда поднёс стакан к губам, он заметил, что его пальцы оставляют на стекле бурые отпечатки. Он поставил стакан обратно, не выпив, и вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он сдержал её, вдохнул глубоко, несколько раз, пока спазм не отступил.

Он не знал, который час. Он нашёл телефон на тумбочке, посмотрел – шесть утра. Он пропустил всю ночь. Он попытался вспомнить хоть что-то, хоть один фрагмент, но в памяти была только чёрная дыра, которая засасывала любые попытки. Он видел только обрывки – смутный свет, движение тени, звук, похожий на хруст. Хруст, который он услышал, и от которого у него заложило уши. Он отогнал это воспоминание, но оно вернулось, острое, как стекло.

Он накинул на плечи куртку, которая висела в прихожей, и вышел на балкон. За окном было серо, тучи низкие, тяжёлые, и начинался дождь – не ливень, а мелкая морось, которая оседала на лице холодной влагой. Он опёрся на перила, глядя вниз, на пустой переулок, где липы стояли мокрые и неподвижные, только их сухие ветки издавали тот странный шелест, который он слышал всегда. Он смотрел на свои руки, которые лежали на металлических перилах, и видел, что на коже остались бурые разводы, которые вода не смыла, и под ногтями всё ещё было то чёрное. Он сжал перила, и боль отозвалась в костяшках, в сбитых суставах, подтверждая, что его руки вчера что-то делали. Что-то, что он не помнил, но что оставило следы.

Голос в голове вернулся, тихий, утробный, довольный: «Хорошо. Ты сделал это. Ты свободен». Артём замер, услышав его. Он хотел закричать, приказать ему замолчать, но голос был внутри него, он был частью его сознания, и с ним нельзя было говорить, как с отдельным человеком. Он просто был. Он звучал в затылке, в черепе, в каждой косточке, и от этого звука по телу пробегала дрожь.

– Что я сделал? – прошептал Артём, но ответа не было. Голос не ответил на вопрос – он просто продолжал гудеть, как насос, который качает что-то из глубины.

Он вернулся в комнату, закрыл балконную дверь. Включил телевизор – просто чтобы заполнить тишину, чтобы отвлечься от собственных мыслей. Экран засветился, пошла утренняя новостная программа – диктор с идеальной причёской, гладким голосом, вещающий о ценах на продукты. Артём сел на диван, глядя на экран, но не видя его. Его мысли крутились вокруг рук, вокруг ссадин, вокруг запаха крови, который всё ещё исходил от него, въелся в кожу, в волосы, в одежду.

Потом диктор сменил тему, и на экране появилась надпись: «ЧП в Сумерске – зверское убийство в центре города». Артём поднял глаза, и его сердце пропустило удар. На экране показали здание – его здание, хранилище «Память», и кадры были сняты с вертолёта. Вокруг стояли полицейские машины, мигали синими огнями, толпились зеваки. Диктор говорил ровным голосом, но в его интонации проскальзывала тревога:

– Сегодня ночью в одном из административных зданий в центре Сумерска было обнаружено тело высокопоставленного чиновника. По предварительным данным, это руководитель одного из городских архивов, Виктор Петрович Смирнов. Тело было найдено утром уборщицей, которая заметила открытую дверь кабинета. Характер травм не оставляет сомнений в том, что убийство было совершено с особой жестокостью. У жертвы выжжены глаза, сломана челюсть, на груди обнаружены странные ожоги в виде символов. Полиция рассматривает различные версии, но пока нет подозреваемых. Местные жители шокированы.

Артём смотрел на экран, не дыша. Он видел кадры – полиция оцепила здание, на носилках выносили чёрный мешок, и он знал, что в этом мешке лежит Виктор Петрович, его начальник. Тот самый человек, который унижал его, кричал на него, тыкал пальцем в его работу. И он был мёртв. Глаза выжжены. Челюсть сломана. Ожоги в виде символов. Символы, которые Артём видел во сне, в своих кошмарах, которые возникали перед ним, когда он закрывал глаза. Символы, которые он не мог расшифровать, но которые были ему знакомы, как собственное дыхание.

Он начал трястись, и тряска перешла в озноб, который сотрясал его плечи, руки, челюсть. Он прижал ладони к лицу, и от его рук пахло кровью, даже после мытья. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и на этот раз он не смог её сдержать. Он вскочил, побежал в ванную, склонился над унитазом, и его вырвало желчью, кофейной горечью, водой, которую он не выпил. Он стоял на коленях, держась руками за край унитаза, и смотрел на свои руки – они были в синяках, на костяшках были ссадины, и он вдруг увидел, что на одной из ссадин застыла мелкая стеклянная крошка. Он осторожно вытащил её, и она оказалась острой, как осколок. Он вспомнил ожог на запястье, который имел форму спирали, той самой, что он видел в кошмарах.

Он поднялся, сполоснул лицо, прополоскал рот. Вода была холодной, и он пил её, глотая, чувствуя, как она обжигает горло, но в груди всё равно оставался горячий ком, который не проходил. Он подошёл к зеркалу, посмотрел на своё лицо – оно было мокрым, с красными глазами, с пятнами рвоты на футболке. Он не узнавал себя. Он провёл пальцами по виску, где была ссадина, и в памяти всплыл тусклый образ – он стоит в кабинете, в темноте, и перед ним сидит фигура. Он не видел её лица, но слышал звук – хруст, который он запомнил. Хруст костей, которые ломаются под его руками. Он отшатнулся от зеркала, ударившись спиной о стену, и зажмурился, зажимая уши ладонями, но звук не исчезал, он звучал в его голове, повторяясь, как зацикленная запись.

Он вышел из ванной, сел на пол в прихожей, прислонившись к стене. Телевизор всё ещё работал, и диктор говорил о чём-то, но он не слышал слов – только шум, который сливался с шёпотом в голове. Голос вернулся, теперь он звучал недовольно, требовательно: «Ты боишься? Зачем? Ты сделал то, что должен был. Он заслужил. Все они заслуживают». Артём сжал голову руками, чувствуя, как пальцы впиваются в волосы.

– Я не хотел, – прошептал он. – Я не помню. Я не хотел.

Но голос не унимался: «Ты хотел. Ты всегда хотел. Ты просто не знал, что можешь. Теперь ты знаешь. Теперь ты сильный».

Артём встал на ноги, пошёл на кухню, налил себе воды, но стакан выпал из рук, разбившись на осколки. Он посмотрел на разбитое стекло, и вдруг увидел в нём своё отражение – мутное, искажённое, но в нём было что-то, что заставило его застыть. Глаза. Они казались чёрными, абсолютно чёрными, без зрачков, как два колодца. Он моргнул, и отражение стало нормальным, но он уже видел это, и знал, что это было реально.

Он натянул джинсы, толстовку, надел кроссовки – быстро, почти в панике. Ему нужно было выйти, выйти из квартиры, уйти от этого запаха, от этих рук, от телевизора, который продолжал вещать. Он выбежал из дома, хлопнув дверью, и оказался на улице, где моросил дождь. Он пошёл быстро, почти бегом, не разбирая дороги, просто вперёд, пока не оказался на Проспекте Шёпота, где ветер гудел в проводах, и ему казалось, что в этом гуле слышатся голоса, смеющиеся, ликующие, зовущие его по имени.

Он остановился у скамейки, сел на неё, не чувствуя мокрого дерева, которое холодило через джинсы. Дождь стекал по лицу, смешиваясь с потом, и он смотрел на свои руки, на ссадины, на кровь под ногтями, которую он так и не отмыл. Он знал, что это его дело. Несмотря на то, что он не помнил ни секунды, он знал, что это сделал он. Голос в голове был доволен, и это довольство было доказательством. Он сжал руки в кулаки, и боль от сбитых костяшек отозвалась во всём теле.

– Что я такое? – прошептал он, глядя на серое небо. Дождь падал на его лицо, и он не вытирал его, позволяя воде смешиваться с слезами, которых не было.

Голос ответил, тихо, ровно, как будто говорил самое очевидное: «Ты – начало и конец. Ты – оружие. Ты был рождён для этого. Помни».

Артём закрыл глаза и больше не боролся. Он просто сидел под дождём, чувствуя, как вода омывает его руки, смывая кровь, которая, казалось, уже впиталась в кожу навсегда.