ГЛАВА 8.

24 октября 2023 года. Сумерск. Квартира Артёма, переулок Мёртвых Лип, дом 7, кв. 12. 10:07 утра.

Он проснулся от того, что в груди что-то сжалось, как будто кто-то сдавил его рёбра изнутри. Он лежал на спине, глядя в потолок, где утренний свет просачивался сквозь занавески, оставляя на штукатурке бледные, размытые полосы. В комнате было холодно – батареи почти не грели, и он чувствовал, как воздух оседает на коже, как тонкий слой инея, который не тает. Он сел, свесив ноги с кровати, и посмотрел на свою замотанную руку – повязка была сухой, без следов чёрной жидкости, и это показалось ему странным, как будто всё, что произошло вчера, было сном. Но когда он осторожно размотал бинт, под ним оказалась розовая, зажившая кожа, на которой выделялись несколько тонких шрамов, белых, как молочные прожилки. Ожог на запястье стал более чётким – спираль, которая теперь казалась не случайным рисунком, а выжженным клеймом. Он провёл пальцем по этому ожогу, и кожа под пальцем была гладкой, как шёлк, без боли, без шершавости, как будто его тело уже забыло о том, что с ним случилось.

Он встал, прошёл на кухню, заварил чай, но не пил, просто держал кружку в руках, грея ладони. За окном было серо, моросил дождь, но не такой густой, как раньше – скорее туман, который оседал на стёклах мелкими каплями, стекающими вниз, образуя прозрачные дорожки. Он смотрел на эти дорожки, и они напоминали ему следы, которые оставляют пальцы, когда проводят по запотевшему стеклу. Он подумал о том, что уже несколько дней не выходил из дома, и в груди заскребло – не тоска, а какое-то беспокойство, как будто стены начали давить, сжиматься, превращаясь в клетку. Он знал, что должен выйти, должен увидеть небо, даже серое, должен почувствовать ветер, даже холодный. Он оделся в то же, в чём ходил всегда – джинсы, толстовка, потёртая куртка на молнии, – и вышел, даже не взглянув на разбитое зеркало в ванной, которое он так и не заменил. Он просто прошёл мимо, и дверь за ним захлопнулась, оставив квартиру в той тишине, которая теперь казалась ему привычной.

На улице было сыро, но не холодно – температура стояла около нуля, и воздух был влажным, тяжёлым, как мокрая ткань. Липы в переулке стояли голые, и их ветки не шелестели – они были мокрыми и неподвижными, и только капли дождя падали с них, оставляя тёмные пятна на асфальте. Артём пошёл не в центр, а в обратную сторону, туда, где город заканчивался и начинались окраины, частный сектор, где дома были старыми, с облупившейся краской и покосившимися заборами. Он не знал, зачем идёт туда, но его ноги несли его вперёд, автоматически, как будто они помнили дорогу, которую он не выбирал сознательно. Он миновал переулок Мёртвых Лип, свернул на узкую улочку, где асфальт переходил в гравий, а гравий – в глину, которая под ногами хлюпала и прилипала к подошвам.

Он шёл долго, почти час, пока дома вокруг не стали реже, а между ними начали появляться пустыри, заросшие сухой травой и бурьяном, который качался на ветру, издавая шорох, похожий на тот, что он слышал у себя в переулке. Он остановился у одного из пустырей, глядя на обломки бетонных плит, которые торчали из земли, как древние зубы, и в этом пейзаже было что-то знакомое, что-то, что отзывалось в нём эхом давних, почти забытых воспоминаний. Он смотрел на эти плиты, и вдруг в голове всплыл образ – он маленький, ему лет семь, и он бегает по этому же пустырю, играя в войну с мальчишками из соседних домов. Он не помнил их лиц, но помнил, как они кричали, как бегали, как он упал и разбил колено, и мать обрабатывала рану зелёнкой, и он плакал, потому что было больно. Он улыбнулся этому воспоминанию – впервые за долгое время улыбнулся, – но улыбка погасла так же быстро, как и возникла.

Он пошёл дальше, вглубь частного сектора, где дома стояли почти вплотную друг к другу, разделённые узкими заборчиками из сетки-рабицы или покосившегося штакетника. Здесь пахло сыростью, мокрой древесиной и дымом из печных труб, которые тянулись вверх, смешиваясь с туманом. На одном из заборов висела ржавая табличка с надписью «Забытый переулок», и Артём, взглянув на неё, почувствовал, как внутри него что-то ёкнуло. Он знал этот переулок – он был здесь в детстве, он ходил через него в школу, когда сокращал путь, и здесь жил его сосед, тот самый, который постоянно задирал его, который дразнил его, который бросал камни в его окна, пока мать не выходила и не прогоняла его. Он не думал о нём долгие годы, но сейчас, глядя на эту табличку, он почувствовал, как в груди поднимается глухая, тягучая злоба, которая была похожа на ту, что он испытывал к Виктору Петровичу, но более старая, более укоренившаяся, как корни дерева, которые проросли сквозь бетон.

Он вошёл в переулок. Дорога здесь была грунтовой, изрытой, с лужами, в которых отражалось серое небо. Справа и слева стояли старые дома, некоторые заброшенные, с выбитыми стёклами и заколоченными дверями, другие обитаемые, с дымком из труб и скудными палисадниками, где торчали засохшие кусты. Он шёл медленно, и его шаги были тихими, почти беззвучными, как у кота, который крадётся по мокрой траве. Он не знал, что ищет, но его глаза бегали по сторонам, сканируя каждую калитку, каждое окно, каждую щель в заборе.

И вдруг он увидел его. Человек стоял у калитки одного из домов, сгорбленный, с красным, одутловатым лицом, в стёганом ватнике, который был заляпан грязью и пятнами. Его глаза были мутными, с желтизной, и он шатался, держась за косяк калитки, как будто воздух вокруг него был зыбким. Артём узнал его сразу – это был Василий Иванович, его бывший сосед, тот самый, который двадцать лет назад бросал камни в его окна, который кричал ему вслед «маменькин сынок», который ловил его после школы и отнимал портфель, разбрасывая тетради по грязи. Он постарел, осунулся, но его лицо, его походка, его голос, который он услышал, когда тот прохрипел: «Эй, ты, иди сюда», – всё это было тем же, что и в детстве. Только теперь он был пьян, пьян до такой степени, что его тело не слушалось, и каждое слово вылетало из его рта, смешанное с вонью перегара и гнилых зубов.

Артём остановился в нескольких метрах от калитки. Он смотрел на Василия Ивановича, и внутри него начинала подниматься горячая волна, которая начиналась внизу живота и поднималась к груди, к горлу, к голове. Голос в голове, который затих на несколько дней, вдруг проснулся, зарычал, как зверь, который почуял добычу: «Это он. Ты помнишь его? Он делал тебе больно. Он смеялся над тобой. Он заставлял тебя плакать. А теперь он стоит перед тобой, пьяный, слабый. Ты можешь сделать всё, что захочешь. Он не сможет сопротивляться».

– Ты чей такой? – прохрипел Василий Иванович, щурясь, пытаясь сфокусировать взгляд. – А, Артёмка! Мать твою помню, покойница. Царствие небесное, а ты, гляжу, вырос. Такой же тощий, как был. Идёшь, идёшь, а куда? У нас тут не проходной двор.

Артём стоял, не двигаясь. Его ноги стали тяжёлыми, как будто их приковали к земле. Он не мог уйти – даже если бы хотел, он не мог сделать шаг ни вперёд, ни назад. Он просто стоял и смотрел на этого человека, который был символом всех его детских унижений, всех обид, которые он зарыл глубоко внутри и о которых думал, что забыл. Но он не забыл – он просто спрятал их под слоями взрослой жизни, под работой, под разговорами с друзьями, под серыми буднями. И сейчас эти обиды вылезали наружу, как черви из мокрой земли, и они были живыми, они требовали справедливости.

– Ты что, язык проглотил? – продолжал Василий Иванович, шагнув вперёд, пошатываясь. – Не слышу ответа. У нас тут, знаешь, порядок. А ты шляешься, как бездомный. Иди отсюда, пока я милицию не вызвал.

Он махнул рукой, и это движение было таким же, как в детстве, когда он замахивался на Артёма, когда он кричал и хватал его за воротник, тряся, как тряпку. Артём почувствовал, как его кулаки сжимаются, как пальцы впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Голос в голове перестал быть шёпотом – он стал рёвом, который заполнил весь его череп, все его мысли, все его чувства: «Он не должен был жить. Он не должен был дышать одним воздухом с тобой. Ты должен убить его. Прямо сейчас. Возьми его за горло и сожми. Ты сильнее. Ты всегда был сильнее, просто не знал этого».

Артём почувствовал, как его тело начинает двигаться само – не он управлял им, а что-то внутри, что-то тёмное, что-то, что требовало выхода. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и его ноги наступили на мокрую землю, которая хлюпнула под ними, как живая. Василий Иванович смотрел на него, и в его мутных глазах мелькнуло удивление – он не ожидал, что этот тощий, бледный парень подойдёт так близко. Артём подошёл вплотную, и он чувствовал запах перегара, запах грязного тела, запах старого табака, который въелся в одежду его соседа. Он смотрел ему в глаза, и в этих глазах, мутных, красных от алкоголя, он видел своё отражение – и в этом отражении его глаза были чёрными, абсолютно чёрными, без зрачков, без радужки.

– Ты... – начал Василий Иванович, но его голос прервался, потому что Артём поднял руку и схватил его за горло.

Пальцы сомкнулись вокруг шеи, и Артём почувствовал, как кожа под его пальцами тёплая, влажная, как он чувствует пульс, бьющийся под большим пальцем – быстрый, испуганный, как у загнанного зверя. Он сжал пальцы, и в этот момент голос в голове взорвался ликованием: «Да, да, да! Сделай это! Сделай это!»

Он не помнил, как он сжимал горло. Он помнил только звук – хрип, который вырвался из горла Василия Ивановича, короткий, сдавленный, как будто кто-то перерезал струну. Он помнил, как его рука сжималась всё сильнее, и как ногти впивались в мягкую, дряблую кожу, оставляя глубокие следы. Он помнил, как тело соседа начало обмякать, как его ноги подкосились, и он начал сползать по калитке вниз, оставляя на ржавом металле тёмные пятна. Он помнил, как его рука не отпускала горло, даже когда тело уже лежало на земле, в грязи, и голова была запрокинута, и глаза были широко открыты, смотрели в никуда. Он не помнил, как он достал нож, но он помнил, как лезвие коснулось кожи – мягко, почти нежно, как будто он рисовал на ней узор. Он помнил, как оно вошло в плоть, и как тёплая кровь хлынула ему на руку, на пальцы, на запястье. Он помнил, как он стоял над телом, и в его голове звучал смех – его собственный смех, сухой, хриплый, который вырывался из его горла, из самой глубины его лёгких, как будто он смеялся впервые за всю свою жизнь.

А потом – провал. Темнота, в которой не было ни звуков, ни света, ни ощущений. Только пустота, которая длилась неизвестно сколько времени. Минуту, час, несколько часов – он не знал. Он не чувствовал своего тела, он не слышал голоса, он просто существовал как точка в бесконечной черноте, которая не имела начала и конца.

Он очнулся на полу своей кухни. Он не знал, как он добрался до дома, как он поднялся по лестнице, как открыл дверь. Он просто сидел на холодном кафеле, прислонившись спиной к кухонному шкафу, и смотрел на свои руки. Они были в крови. Кровь была ещё влажной, тёплой, она стекала по пальцам, по ладоням, по запястьям, затекая под рукава толстовки, оставляя на ткани тёмные, расплывающиеся пятна. Он смотрел на свои руки, и они не дрожали – они были неподвижными, как у статуи, и в этом неподвижности было что-то жуткое, что-то, что не принадлежало живому человеку. Он медленно поднял одну руку, поднёс её к лицу, и запах крови ударил в нос – густой, металлический, солоноватый. Он лизнул палец, и на языке остался привкус железа, который был ему знаком, который он чувствовал уже тогда, в кабинете Виктора Петровича.

Он встал, шатаясь, и его ноги были ватными, как будто он прошёл сотню километров. Он подошёл к крану, включил холодную воду и сунул руки под струю. Вода побежала по пальцам, окрашиваясь в розовый цвет, потом в красный, потом в мутно-бурый. Он тёр руки, тёр пальцы, тёр ногти, счищая кровь, которая забилась под них, въелась в поры, в линии судьбы. Он намылил руки мылом, тёр до тех пор, пока кожа не стала красной от трения, но запах крови не уходил – он впитался в поры, в каждую складку, в каждый миллиметр, как будто его руки были сделаны из губки, которая впитывает воду. Он выключил воду, вытер руки о полотенце, и на белой ткани остались тёмные, влажные следы, которые не были кровью – они были чем-то более тёмным, более глубоким.

Он вышел из кухни, прошёл в комнату и сел на кровать. Телевизор был включён – он не помнил, включал ли он его, но он работал, и на экране мелькали новости. Диктор говорил о чём-то, и Артём не сразу понял, о чём, но потом слова пробились сквозь туман в его голове: «В Сумерске продолжается серия загадочных убийств. Сегодня утром в Забытом переулке было обнаружено тело местного жителя, Василия Ивановича Белова. По предварительным данным, убийство совершено с особой жестокостью – у жертвы перерезано горло, на теле обнаружены характерные для предыдущих убийств символы. Полиция воздерживается от комментариев, но связывает это преступление с гибелью чиновника и бизнесмена. Жители района в панике, многие отказываются выходить из домов после наступления темноты».

Артём смотрел на экран, и его лицо не выражало ничего. Он смотрел, как на фоне новостей показывают Забытый переулок, ту самую калитку, у которой он стоял несколько часов назад. Он смотрел, как полицейские оцепили место, как люди в белых костюмах что-то собирали, как носилки с чёрным мешком выносили из переулка. Он смотрел на это, и в его голове было пусто – не было ни голосов, ни шёпота, ни мыслей. Только стук его собственного сердца, который отдавался в ушах, как барабан.

Он медленно поднял руки, которые уже были чистыми, без следов крови, но он знал, что они были нечисты. Он смотрел на свои пальцы, на свои ладони, и в его сознании начала складываться картина – он стоял над телом Василия Ивановича, его рука сжимала нож, и он смотрел в его глаза, которые были широко открыты, смотрел и не чувствовал ничего. Он не чувствовал страха, не чувствовал вины, не чувствовал жалости. Только холод, который исходил от самого его существа, и который теперь просачивался сквозь его руки, через его пальцы, через его кровь.

Он начал плакать. Тихо, беззвучно, его плечи вздрагивали, и его лицо исказилось в гримасе, но слёз не было – только сухие, мучительные рыдания, которые сотрясали его тело, но не оставляли влаги на лице. Он не мог плакать, потому что его тело больше не могло производить слёзы – оно производило что-то другое, что-то чёрное и вязкое, что застывало в уголках глаз, как тёмные сгустки, которые он вытирал рукавом, оставляя на ткани чёрные пятна. Он сидел на кровати и рыдал без слёз, чувствуя, как его тело сотрясают сухие спазмы, как грудь сжимается, как в горле застревает комок, который он не мог проглотить.

Он убил человека. Он убил двух человек. Но первого он не помнил, и это позволяло ему сомневаться, позволяло убеждать себя, что это был сон, что это была ошибка. Но второго он помнил. Он помнил, как его пальцы сжимались на его шее, как его ногти впивались в его кожу, как он смотрел на него, когда он умирал. Он помнил, как он смеялся, когда кровь хлынула из его горла. Он помнил всё, и это знание было хуже, чем забвение.

Голос в его голове зазвучал снова, но на этот раз он был не громким, а тихим, почти ласковым: «Ты сделал это, чтобы защитить себя. Он заслужил. Все они заслуживают. Ты не должен винить себя. Ты стал тем, кем должен быть. Теперь ты свободен от всех, кто делал тебе больно». Артём закрыл глаза, и в его груди не было ни раскаяния, ни облегчения – только пустота, которая разрасталась, заполняя каждую клетку его тела, вытесняя всё, что было в нём человеческим. Он открыл глаза, и его взгляд упал на дневник, который лежал на столе. Он встал, подошёл к столу, открыл блокнот и взял ручку. Его пальцы дрожали, но он заставил себя писать: «Я убил второго человека. Соседа. Василия. Я помню всё. Я помню, как сжимал его горло, как резал его. Я помню его глаза, когда он умирал. И я не чувствую ничего. Только холод. Голос говорит мне, что я сделал правильно, что он заслужил, что все они заслуживают. Я не знаю, правда ли это. Но я знаю, что больше не могу быть тем, кем был. Я не знаю, есть ли во мне хоть что-то человеческое. Я боюсь, что нет. Я боюсь, что я стал чем-то другим, и что это другое будет убивать снова и снова. Я не хочу этого, но я не могу остановиться. Я даже не знаю, хочу ли я останавливаться».

Он положил ручку, закрыл дневник и долго сидел, глядя в стену, где в свете уличного фонаря проступала та же трещина, которая была там всегда, которая видела его детство, его юность, его взрослую жизнь. Он чувствовал, как его тело остывает, как кровь замедляется, как сердце бьётся ровнее, как голос в голове становится тише, засыпает, уползает в ту же глубину, откуда пришёл. Он знал, что это не конец. Это только начало, и что впереди его ждёт ещё много ночей, много шагов, много рук, которые он будет сжимать, пока они не перестанут биться.