ГЛАВА 4.

18 октября 2023 года. Сумерск. Хранилище «Память», архивный отдел. 08:47 утра.

Артём вошёл в хранилище с чувством, будто его голова набита ватой. Он почти не спал этой ночью – он лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к шёпоту, который стал настолько отчётливым, что он различал в нём отдельные слова, даже интонации. Голос говорил ему о том, что он должен вспомнить, что он часть чего-то большего, что он не просто человек, и каждый раз, когда он почти проваливался в сон, перед его внутренним взором всплывало лицо Виктора Петровича – потное, с оскалом, с глазами, которые светились злорадством. Он проснулся в шесть, принял холодный душ, стоял под струёй, глядя на свои руки, и ждал, когда они начнут меняться – становиться чёрными, покрываться той вязкой жидкостью, которую он видел ночью. Но они оставались обычными, бледными, с тонкой синевой вен, просвечивающих сквозь кожу.

В холле хранилища пахло хлоркой – уборщица проходила с ведром, и мокрый пол блестел под тусклым светом ламп. Артём прошёл в архив, сел за свой стол, включил компьютер. На экране замигал курсор, и он уставился на него, не в силах начать работать. Он провёл пальцем по столу, стирая тонкий слой пыли, и подумал, что пыль здесь такая же, как везде, как на его подоконнике, на полках, на бумагах, которые он перебирал вчера.

Зинаида пришла в девять. Сегодня она была в синем халате, с красным платком на плечах, и выглядела ещё более уставшей, чем обычно. Она кряхтела, садясь за свой стол, и сразу достала вязание.

– Артёмка, ты слышал, что говорят? – спросила она, не поднимая глаз. – Наш новый начальник вчера всех построил. Бухгалтерию заставил пересчитывать отчёты за три года, отдел кадров – проверять личные дела. Говорят, он хочет всех уволить и набрать своих.

Артём кивнул, не отвечая. Он всё ещё смотрел на курсор, на чёрную черточку, которая мигала в такт его пульсу. Внутри него нарастала глухая вибрация, как будто где-то в груди работал мотор, и он знал, что сегодня этот мотор может сорваться с места.

В десять в архив вошёл Виктор Петрович. Он был без пиджака – в белой рубашке с закатанными рукавами, открывающими волосатые руки, в коричневых брюках, которые были ему слегка коротки. Он нёс папку, и выражение его лица было самодовольным – губы растянуты в улыбку, которая не касалась глаз. Он подошёл к столу Артёма и бросил папку так, что она ударилась о край монитора.

– Артём, я же сказал тебе вчера – разобрать верхние ярусы. Почему я не вижу результатов? – его голос звучал громко, на весь архив.

Артём поднял голову, посмотрел на него. Его лицо ничего не выражало – ни страха, ни раздражения. Он смотрел на начальника, как на предмет мебели, и этот взгляд, видимо, разозлил Виктора Петровича ещё больше.

– Я вчера начал, – ответил Артём ровно. – Я разобрал три коробки. Это не делается за один день.

– Три коробки? – переспросил Виктор Петрович, и в его голосе появились металлические нотки. – Ты что, там спишь? Я тебе дал задание, и я хочу, чтобы оно было выполнено к концу недели. А ты тут раскачиваешься. Что, у тебя других дел нет?

– У меня есть дела, – сказал Артём. – Я веду текущую документацию.

– Текущая документация, – передразнил Виктор Петрович. – Подумаешь, царское дело. Да это любой дурак может. Ты думаешь, что ты тут незаменимый? Сидишь в своей пыльной норе, как мышь, и делаешь вид, что работаешь. Я тебя раскусил.

Он повысил голос так, что его услышали даже в соседней комнате. Зинаида замерла с вязанием в руках, её лицо побледнело. Дима снял наушники и обернулся, не скрывая удивления. Артём сидел неподвижно, и внутри него нарастала горячая волна. Она начиналась в солнечном сплетении, поднималась к горлу, сдавливала его так, что дышать становилось трудно. Он сжал кулаки под столом, и пальцы впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Голос в голове зазвучал отчётливо, как будто кто-то стоял рядом и говорил ему прямо в ухо: «Он не имеет права. Он никто. Ты можешь остановить его. Убей его, и всё закончится».

Артём зажмурился, заставляя себя удерживаться на месте. Перед глазами вспыхнули чёрные точки, сложились в спирали, в круги, в символы, которые он видел вчера. Боль в висках стала острой, пронзительной, и он чувствовал, как его руки начинают дрожать. Он сделал глубокий вдох, задержал дыхание на пять секунд, медленно выдохнул.

– Я понял, – сказал он, и его голос прозвучал глухо, как из-под воды. – Я сделаю.

Виктор Петрович фыркнул, повернулся к Зинаиде:

– А вы что сидите, как истукан? Вяжете? Вы на работе, а не в клубе по интересам. – он ткнул пальцем в её вязание. – Уберите это немедленно.

Зинаида вздрогнула, убрала спицы в сумку, и её лицо стало красным. Виктор Петрович вышел, и дверь за ним хлопнула не так громко, как вчера, но звук всё равно прозвучал как удар.

В архиве повисла напряжённая тишина. Артём сидел, уставившись в стол, и не мог пошевелиться. Его сердце колотилось, кровь стучала в висках, и голос в голове уже не был шёпотом – он был рёвом, который заполнял всё сознание. «Ты позволил ему уйти. Ты позволил ему унизить тебя. Ты позволил ему унизить их. Ты слаб, ты слаб, ты слаб».

Артём встал, пошёл к стеллажам, придвинул стремянку, начал снимать коробки. Его руки двигались механически, но внутри он чувствовал, как что-то ломается. С каждым движением, с каждым звуком за его спиной – скрипом стула Зинаиды, звуком её шаркающих шагов, голосом Димы, который шепотом спросил «ты как» – внутри него росла ненависть. Она была холодной, целенаправленной, она не была похожа на ту горячую волну, которая поднималась от груди. Нет, эта ненависть была острой, как нож, и она нашла цель.

Он работал до обеда, почти не останавливаясь. Он перебрал ещё пять коробок, каждую открывая, просматривая содержимое, сортируя по папкам, но мысли его были далеко. Он думал о начальнике, о том, как тот смотрел на него, как ткнул пальцем в вязание Зинаиды, как его губы кривились в самодовольной усмешке. Он вспоминал каждое слово, каждую интонацию, и чувствовал, как в груди что-то закипает, как если бы внутри него была не кровь, а расплавленный металл, который требовал выхода.

Зинаида принесла ему чай, поставила на стол, сказала: «Ты не обращай внимания, Артёмка, он ненадолго. Все такие начальники рано или поздно уходят». Артём кивнул, но не ответил. Он взял стаканчик, сжал его так, что пластик прогнулся, и горячий чай плеснулся на пальцы, обжигая кожу. Он не почувствовал боли. Он просто стряхнул капли, поставил стакан обратно и продолжил работать.

В обеденный перерыв он вышел на улицу. Дождь кончился, и тучи расходились, но ветер оставался холодным, пронизывающим. Он прошёл до ближайшего ларька, купил бутылку воды, сделал несколько глотков. Стоял у стены, глядя на серое небо, слушая, как шумит ветер в проводах. Голос в голове стих, но не исчез – он просто затаился, как зверь, готовый к прыжку. Артём чувствовал это. Знал, что если он даст слабину, если позволит себе расслабиться, голос вырвется наружу, и он не сможет его контролировать.

Он вернулся в архив, и работа продолжилась. Виктор Петрович больше не заходил – он только прошёл мимо двери, и его шаги звучали громко и уверенно, как у человека, который чувствует свою власть. Артём слышал эти шаги, и каждый раз, когда они приближались, он сжимал зубы. Он представлял себе, как подходит к нему, как берёт его за горло, как его глаза заливаются чёрным. Он знал, что это неправильно, но остановиться уже не мог.

Рабочий день закончился в восемнадцать ноль-ноль. Артём закрыл компьютер, собрал вещи, надел куртку. Зинаида уже ушла, Дима тоже. Он остался один в архиве, где горел только тусклый свет на его столе. Он постоял в тишине, слушая гул вентиляции, и в этом гуле ему слышался голос: «Ты можешь. Ты должен». Он вышел, закрыл дверь, спустился по лестнице.

На улице уже стемнело. Фонари зажглись, но света было мало – они горели тускло, с перебоями, и некоторые уже разбиты. Артём пошёл по Проспекту Шёпота, не домой, а в сторону бара «У Косого». Он хотел встретиться с Сергеем, просто выпить, чтобы заглушить голос. Но когда он подошёл к бару, он увидел Сергея уже сидящим за столиком у окна. Сергей махнул ему рукой, и Артём зашёл, сел напротив. На столе уже стояли два бокала пива.

– Ты как? – спросил Сергей, внимательно глядя на него. – Ты бледный, как мел. Слушай, если у тебя проблемы, ты скажи.

– Всё нормально, – ответил Артём, делая глоток. Пиво было тёплым, горьковатым, и он поморщился. – Просто устал.

– Я знаю, что не просто устал, – Сергей откинулся на спинку стула. – Ты вчера написал про голоса. Это шутка была или серьёзно?

Артём помедлил. Он смотрел на поверхность пива, на пену, которая оседала на стенках бокала. Он не хотел говорить об этом, но внутри него что-то толкало его сказать правду.

– Я не знаю, что это, – сказал он тихо. – Иногда мне кажется, что я слышу что-то. Не слова, а... гул. Как будто кто-то говорит на незнакомом языке. И мне кажется, что я должен что-то сделать. Что-то плохое.

Сергей перестал улыбаться. Он серьёзно посмотрел на друга и положил руку на стол:

– Слушай, Артём, может, тебе сходить к врачу? Ну, к психологу? Это не стыдно. Я серьёзно говорю.

– Может быть, – ответил Артём, но в голосе не было убеждённости. Он допил пиво и поставил бокал на стол. – Я подумаю.

Они сидели ещё час. Сергей рассказывал о своей работе, о том, как он поссорился с начальником, о новой девушке, которую он встретил. Артём слушал, кивал, иногда вставлял короткие реплики, но мысли его были далеко. Он смотрел на Сергея и думал о том, что его друг – единственный, кто остался рядом, кто не бросал его, даже когда он замкнулся в себе. И впервые за долгое время он почувствовал, что ему нужна помощь. Но помощь, которую он хотел, была не той, которую мог предложить Сергей.

Они разошлись около десяти. Артём вышел из бара, и холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя. Он пошёл домой, но не прямой дорогой – он зашёл в Стеклянный тупик. Он не знал зачем, но ноги сами понесли его туда. В тупике было темно, только один фонарь горел над мусорными контейнерами, и его свет падал на мокрый асфальт, создавая жёлтые круги. Артём подошёл к стене, прислонился к ней, закрыл глаза. Он слышал, как вода капает с водосточной трубы, как где-то далеко лает собака, как ветер шевелит мусор на земле. И вдруг он поднял голову и увидел свет в окне на втором этаже. Кабинет Виктора Петровича горел ярко, и за занавеской двигалась тень. Начальник всё ещё был на работе. Артём смотрел на это окно, и голос в голове зазвучал с новой силой: «Он там. Иди. Сейчас. Никто не узнает. Ты можешь сделать это, ты сильный, ты можешь всё».

Артём сделал шаг к подъезду. Сердце колотилось так, что он слышал его удар в ушах. Его рука потянулась к двери – она была открыта, и в подъезде было темно и пахло сыростью. Он сделал ещё шаг, и его нога коснулась первой ступеньки. Голос в голове ликовал: «Да, да, иди, он ждёт тебя, он должен заплатить, все они должны заплатить». Артём почувствовал, как его руки начинают дрожать, но не от страха – от предвкушения. Он хотел этого. Он хотел подняться наверх, открыть дверь, подойти к столу, где сидит этот человек, и сделать то, что шепчет голос.

Но в последний момент он остановился. Он сжал перила так, что пальцы побелели, и изо всех сил заставил себя развернуться. Он вышел из подъезда и почти побежал по тупику, вылетая на улицу, где ветер бил в лицо, а фонари мерцали, как живые. Он бежал до самого переулка Мёртвых Лип, пока лёгкие не начали гореть, пока ноги не подкосились, и он не прислонился к мокрой стене своего дома, тяжело дыша, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло.

– Нет, – прошептал он, сжимая кулаки. – Нет, я не пойду.

Голос в голове затих, но не исчез. Он затаился, как зверь, который знает, что добыча будет его, рано или поздно. Артём поднялся к себе, закрыл дверь на сломанный замок, снял куртку и прошёл на кухню. Он налил себе стакан воды, но когда поднёс его к губам, его руки тряслись так сильно, что вода расплёскивалась на стол. Он вытер её рукавом и сел на стул, глядя в пустоту.

Он знал, что больше не может терпеть. Каждый день, каждое унижение, каждое прикосновение этого человека к его жизни – всё это накапливалось, как грязь, которая забивала поры, как песок, который впивался в кожу, как яд, который разливался по венам. Он чувствовал, как внутри него что-то растёт, что-то тёмное, что-то, что требует выхода. И чем больше он сопротивлялся, тем сильнее оно становилось.

Он не спал почти всю ночь. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слышал, как шёпот становится громче, как голоса перекликаются друг с другом, как они говорят ему о том, что он может сделать, о том, что он должен сделать. Он сжимал зубы, зажмуривался, натягивал одеяло на голову – но голоса проникали сквозь все барьеры. Они были внутри него, они были частью его, и он больше не мог их отрицать.

К утру, когда за окном начало сереть, он понял, что больше не может терпеть. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, чувствуя щетину, и прошептал в темноту: «Я больше не могу». Шёпот в голове ответил ему одобрением: «Мы знаем. Мы ждали этого. Ты готов».

Артём посмотрел на свои руки – они были чистыми, бледными, обычными. Но он знал, что это не навсегда. Он знал, что внутри него живёт что-то, что ждёт своего часа. И этот час приближался, с каждой минутой, с каждым ударом сердца, с каждым тиком часов, которые висели на стене и отсчитывали время до того момента, когда всё изменится.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на серое утро, на липы, которые шелестели без ветра, и понял, что больше не будет бороться. Он просто примет это. Что бы это ни было, он примет.