Глава 11. То, что не горит

После той ночи он стал приходить каждый день.

Не всегда в комнату. Иногда просто стоял на балконе, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё сквозь стекло. Иногда заходил, садился в чёрное кресло у стола и молчал. Мелисса привыкла к его молчанию. Оно не было тяжёлым. Оно было как тишина в старом лесу — полная, живая, с дыханием под корой.

Она замечала всё.

Как он менял рубашки — сегодня тонкий чёрный шёлк с глубоким вырезом, завтра плотный хлопок с длинными рукавами, которые он закатывал выше локтя. Как иногда надевал жилет — облегающий, с серебряными пуговицами, под которым угадывалась идеальная фигура. Как редко, очень редко, на его запястье появлялись часы — массивные, чёрные, с циферблатом, на котором стрелки замерли на одной секунде. Он не носил их постоянно. Только когда хотел что-то подчеркнуть. Или когда забывал снять.

Волосы его были всегда идеальны — прямые, чёрные, чистые. Иногда гладко зачёсаны назад, иногда чуть взлохмачены, как после сна, которого у него не было. Мелисса любила смотреть, как они падают на лоб, когда он наклоняет голову. Любила проводить по ним пальцами — холодные, мягкие, шелковистые.

Он позволял это.

Он позволял ей всё, кроме одного.

— Ты никогда не говоришь о прошлом, — сказала она однажды, сидя на постели, обхватив колени руками.

Он стоял у балконной двери, глядя в ночное небо. На нём была чёрная рубашка, расстёгнутая на три пуговицы, и чёрные брюки. Без пиджака. Без жилета. Простой, почти домашний. Но даже в простоте он был величественным — как король, снявший корону на ночь.

— Прошлое — это груз, — ответил он. — Я ношу его достаточно долго, чтобы не хотеть делить его с другими.

— Даже со мной?

Он повернулся. В его глазах вспыхнул красный огонь — на секунду, не больше. Он смотрел на неё, и Мелисса видела, как внутри него борется желание открыться и привычка закрываться.

— Особенно с тобой, — сказал он. — Ты — единственная, кому я не хочу причинять боль.

— Твоё прошлое не причинит мне боли, — сказала Мелисса.

— Ты не знаешь, — ответил он. — Ты не знаешь, что я делал. Кого убивал. Кого терял.

Он отвернулся, и Мелисса увидела, как напряглись его плечи. Чёрная ткань натянулась, обрисовывая мускулы — идеальные, как у статуи, но живые. Она встала, подошла к нему. Встала за спиной, положила ладонь между лопаток. Он не отстранился.

— Ты не обязан рассказывать, — сказала она. — Но если захочешь — я здесь.

Он молчал долго. Потом его рука поднялась и сжала её пальцы, которые лежали у него на спине — бережно, почти невесомо.

— Знаю, — сказал он. — Это самое страшное.

---

Она заметила шрам случайно.

Они сидели на ковре — чёрном, с алыми каплями, гладком и плотном. Владислав прислонился спиной к кровати, вытянув длинные ноги. Мелисса сидела рядом, почти касаясь плечом его плеча. В комнате горел только ночник — слабый, тёплый свет, который не мешал луне заглядывать в окно.

Он был в одной рубашке — чёрной, с длинными рукавами, которые он закатал почти до локтя. Его предплечья были открыты — бледные, сильные, с чёткими венами под кожей. Мелисса смотрела на его руки и думала о том, сколько силы в них. Сколько нежности.

Он заметил её взгляд.

— Что ты ищешь? — спросил он.

— Тебя, — ответила она.

Он усмехнулся — той редкой, почти нежной улыбкой, которую она видела только для себя.

— Я здесь.

— Не весь, — сказала Мелисса. — Ты всегда прячешь часть себя.

Он не ответил. Отвёл взгляд. Мелисса провела пальцами по его предплечью — легко, почти невесомо. Кожа была холодной, гладкой, как полированный камень. Ни шрамов. Ни следов. Идеальная, неестественная гладкость вампира, у которого всё заживает быстрее, чем появляется.

Но потом её пальцы наткнулись на что-то.

Не шрам. Другое. Там, где обычно никто не смотрит — на внутренней стороне правого плеча, чуть выше локтя. Кожа была чуть темнее, чуть плотнее. И когда Мелисса провела по этому месту подушечкой пальца, она почувствовала неровность. Рисунок. Буквы, сложенные в слова.

Она подняла глаза. Владислав смотрел на неё. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горело что-то — напряжение, ожидание, может быть, страх.

— Что это? — спросила Мелисса.

— Ничего, — ответил он слишком быстро.

Она не поверила. Но не стала настаивать. Убрала руку. Отодвинулась.

— Хорошо, — сказала она. — Не рассказывай.

Он молчал. Тишина тянулась долго — так долго, что Мелисса уже решила: он уйдёт. Снова исчезнет на несколько дней, оставив её одну с вопросами, на которые нет ответов.

Но он не ушёл.

Он взял её руку и снова прижал к своему плечу. К тому месту, где под кожей прятались буквы.

— Это имена, — сказал он. — Тех, кого я потерял.

Мелисса замерла. Она смотрела на его лицо — бледное, острое, прекрасное. В его глазах горел красный огонь — не ярко, не вспышкой, а ровно, как тлеющий уголь.

— Ты хочешь знать? — спросил он.

— Только если ты хочешь рассказать.

Он закрыл глаза. Его пальцы сжали её руку — не больно, но крепко, будто она была якорем, удерживающим его в реальности.

— Мой отец, — сказал он. — Дмитрий Дракула. Его убили охотники, когда мне было триста лет. Я нёс его тело три дня, чтобы похоронить там, где он родился.

Он открыл глаза. В них не было слёз — вампиры не плачут. Но была боль. Древняя, выжженная, ставшая частью его.

— Моя мать, — продолжил он. — Елена. Ты знаешь. Её убил твой дед. Я похоронил её пепел. Больше ничего не осталось.

Он отпустил её руку и отвернулся.

— Их имена выжжены на моей коже, — сказал он. — Татуировка. Я сделал её, когда понял, что время стирает всё. Лица. Голоса. Даже боль. Я не хотел забывать.

Мелисса смотрела на его плечо, прикрытое рубашкой. Там, под тканью, прятались имена. Его прошлое. Его боль. Его любовь, которую никто не мог отнять.

— Покажи мне, — попросила она.

Он повернулся к ней. Посмотрел долгим взглядом. Потом медленно стянул рубашку с правого плеча, открывая кожу.

Татуировка была чёрной — не синей, не серой, а глубокой, как ночь. Буквы были выведены ровно, аккуратно, с какой-то пугающей каллиграфической красотой. Они вились по кругу — два имени, два слова, два целых мира.

Dmitriy Dracula
Elena Dracula

Почерк был странным — незнакомым, древним. Буквы сплетались в узоры, которые Мелисса не могла прочитать, но чувствовала их смысл. Вечность. Память. Скорбь, превращённая в искусство.

— На каком это языке? — спросила она.

— Старая румынская вязь, — ответил он. — Её уже никто не помнит. Кроме меня.

Мелисса протянула руку и коснулась букв. Кожа под её пальцами была холодной, но татуировка казалась тёплой — будто имена тех, кого он потерял, всё ещё жили в нём.

— Почему ты скрывал это? — спросила она.

— Потому что это слабость, — ответил Владислав. — Моя единственная слабость. Если враг узнает, кого я люблю, он будет использовать это против меня.

— А я? — спросила Мелисса. — Я — твоя слабость?

Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом его рука поднялась и коснулась её щеки — холодными пальцами, но с такой нежностью, что у Мелиссы перехватило дыхание.

— Ты — моя единственная сила, — сказал он. — Ты — то, ради чего я хочу жить дальше.

Она закрыла глаза, чувствуя его прикосновение. Когда открыла — он уже натянул рубашку обратно. Татуировка исчезла под тканью, спряталась от мира. Только Мелисса знала теперь, что она там. Только ей он показал.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что доверился.

Он ничего не ответил. Просто притянул её к себе и поцеловал в макушку — легко, почти невесомо. Мелисса уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах леса и дыма, и думала о том, что имена на его коже — это не слабость. Это память. Это любовь, которую он не смог убить даже в себе.

Она хотела спросить, будет ли когда-нибудь её имя рядом с именами его родителей. Но не спросила.

Было слишком рано.

Или слишком страшно.

---

В ту ночь он ушёл под утро.

Мелисса не спала — смотрела, как он застёгивает пуговицы на рубашке, как поправляет воротник, как проводит рукой по волосам, возвращая им идеальный порядок. В слабом свете ночника его тень на стене была длинной и чёрной.

— Ты уходишь, — сказала она.

— Солнце скоро встанет, — ответил он.

— Ты боишься солнца?

Он повернулся к ней. Его глаза вспыхнули красным — на секунду, не больше.

— Я боюсь не солнца, — сказал он. — Я боюсь, что однажды оно застанет меня здесь. С тобой. И я не смогу уйти.

Он подошёл к балконной двери, остановился на пороге. Луна уже садилась, и небо на востоке начинало светлеть — едва заметно, но для него достаточно, чтобы чувствовать приближение рассвета.

— Завтра я приду позже, — сказал он. — Не жди меня рано.

— Я всегда жду, — ответила Мелисса.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом улыбнулся — той самой редкой улыбкой, от которой у неё замирало сердце.

— Знаю, — сказал он. — Это самое страшное.

Он шагнул на балкон и исчез в сером предрассветном сумраке. Мелисса осталась одна, прижимая ладонь к груди, где колотилось сердце.

Она думала об именах на его коже. О том, как он произнёс "мать" — тихо, с болью, которую не скрыть ни веками, ни татуировками. О том, как он сказал "ты — моя единственная сила".

Она не знала, что будет завтра. Не знала, сколько ещё ночей он будет приходить и уходить, оставляя на её губах холод своих поцелуев.

Но она знала одно.

Она больше не хотела, чтобы он уходил.