глава 7. ГОСТЬ ЗА ОКНОМ.

После той ночи что-то изменилось.

Владислав стал приходить чаще. Не каждую ночь — но так часто, что Мелисса перестала считать дни. Она просто ждала. Ждала, когда воздух в комнате станет тяжелым, когда тени начнут сгущаться у балконной двери, когда она услышит тихий скрежет — это он опирается плечом на кованые перила, глядя на нее сквозь цельное стекло.

Окно в ее комнате было огромным — от пола до потолка, из одного цельного стекла, без створок. Только справа, в узкой металлической раме, была дверь. Белая, с матовым стеклом, она вела на маленький кованый балкончик. Мелисса часто стояла у этого стекла, прижимая лоб к холодной поверхности, и смотрела в ночной лес. А он стоял с другой стороны — на балконе, в нескольких сантиметрах от нее, разделенный только прозрачной преградой.

В такие моменты она чувствовала себя рыбой в аквариуме. А он — тем, кто пришел смотреть.

Сегодня он пришел раньше обычного.

Мелисса сидела за черным письменным столом, листая ленту в телефоне. На столе громоздились черно-голубой ноутбук Thunderobot, отдельная черная клавиатура с подсветкой, черно-красные наушники Ardor и мышка Red Dragon. Стул — черно-фиолетовый, игровой, с высокой спинкой — был развернут к балкону, и Диана сидела в нем, поджав ноги.

Она услышала его не сразу. Только когда тень упала на пол — длинная, тонкая, отбрасываемая луной.

Он стоял на балконе.

Мелисса подняла голову и на мгновение замерла.

На Владиславе был длинный черный сюртук из тяжелой матовой ткани, сшитый по старинному крою — с узкой талией и расширенными плечами. Воротник сюртука был отделан тонкой черной вышивкой, почти незаметной в полумраке. Под сюртуком — жилет из черного бархата с едва различимым геометрическим узором, застегнутый на все пуговицы. Черная рубашка с высоким воротником-стойкой, без единого белого пятна. На воротнике — серебряная заколка в виде ворона, сжимающего в клюве крошечный рубин. Черные брюки безупречно отглажены. Лакированные туфли блестели, отражая луну. Волосы гладко зачесаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы.

Никакого белого. Никакого серого. Только черный, глубокий, бесконечный, как ночь, в которой он родился.

— Ты одеваешься для меня? — спросила Мелисса, открывая балконную дверь.

— Я всегда так одеваюсь, — ответил Владислав, переступая порог. — Внешность — единственное, что мы можем контролировать, когда мир вокруг рушится.

Он вошел в комнату и окинул ее быстрым взглядом. Мелисса заметила, как его глаза скользнули по новым деталям — фиолетовой постели, сменившей ту, что была раньше, по светящимся наклейкам над кроватью, по холодильнику в углу.

— Фиолетовый, — сказал он, кивнув на постель. — Цвет тоски. Или ожидания. Что ты ждешь, Мелисса?

— Может быть, тебя, — ответила она, не отводя взгляда.

Он подошел к стене, где висели фотографии котов, и остановился, рассматривая их.

— Твои питомцы?

— Живут у двоюродной сестры, — ответила Диана. — Ксюша и Сентябрь. У них уже, наверное, котята.

— Ты скучаешь по ним?

— Иногда, — призналась Мелисса. — Они были моими единственными слушателями, когда отец запирал меня в доме. Я шептала им свои секреты. Они не перебивали.

Владислав отвернулся от фотографий и посмотрел на нее. В его глазах горел тот странный огонь, который она уже научилась различать. Не угроза. Не насмешка. Что-то теплое. Опасное.

— А сейчас? — спросил он. — Кому ты шепчешь секреты?

Мелисса выдержала его взгляд.

— Никому. Я просто молчу и смотрю на балконную дверь.

Он сделал шаг к ней. Остановился в двух шагах. На нем был тот же дорогой парфюм — древесный, терпкий, с нотками кожи и дыма. Мелисса вдохнула этот запах и почувствовала, как внутри разливается странное тепло.

— Я думал о тебе, — сказал Владислав. — В эти три дня, что меня не было. Думал о том, что ты сказала. О том, что ты ждешь меня.

— И что ты решил? — спросила Мелисса, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

Он медленно покачал головой.

— Я ничего не решил. Я не могу решать, когда дело касается тебя. Ты путаешь мои мысли. Ты заставляешь меня чувствовать то, что я похоронил столетия назад.

— Что именно?

Он не ответил. Вместо этого он подошел к холодильнику в углу, открыл дверцу и заглянул внутрь.

— Детское питание "Тёма", — прочитал он вслух. — Палпи. Шоколадки "Киндер". Ты питаешься как ребенок.

— Это вкусно, — сказала Мелисса, чувствуя, как краснеет. — И не твое дело.

Владислав закрыл холодильник и повернулся к ней. В уголках его губ замерла тень улыбки.

— Ты не похожа на охотника, Мелисса Корвус.

— Я и не охотник, — ответила она. — Я просто девушка, которая живет в лесу с отцом и ждет, когда древний вампир соизволит решить ее судьбу.

— Ты злишься на меня.

— Я злюсь на себя, — ответила Мелисса. — За то, что открываю тебе дверь. За то, что разговариваю с тобой. За то, что...

Она замолчала.

— Что?

— За то, что жду тебя. Каждый вечер. Даже когда знаю, что ты не придешь. Я смотрю на эту дверь и думаю: сейчас воздух станет тяжелым, сейчас тени сгустятся, сейчас он появится. И если не появляешься — я злюсь. На тебя. На себя. На луну, которая светит слишком ярко и мешает тебе прятаться в тенях.

Владислав слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но Мелисса видела, как дернулась мышца на его челюсти.

— Ты не должна ждать меня, — сказал он. — Я — тот, кто пришел уничтожить твой род. Я — враг.

— Я знаю.

— Тогда почему?

— Потому что ты единственный, кто видит во мне не просто последнюю из Корвусов, — ответила Мелисса. — Ты видишь меня. Ты спрашиваешь, чего я хочу. Ты слушаешь. Отец никогда не слушал. Он просто говорил.

— Он боится за тебя.

— Он боится потерять наследника, — возразила Мелисса. — Не меня. Ту кровь, что течет во мне. Ту кровь, которая нужна тебе.

Владислав покачал головой.

— Ты ошибаешься, маленький ворон. Твой отец плачет ночами не потому, что боится потерять кровь. Он плачет, потому что любит тебя. Потому что ты — его дочь. Единственная. И он знает, что я могу забрать тебя.

— Можешь? — спросила Мелисса.

Он не ответил. Он отошел к балконной двери, остановился, глядя в темноту. Сюртук сидел на нем безупречно — черный, глубокий, без единого светлого пятна. Даже в лунном свете ткань оставалась матовой, поглощая сияние, а не отражая его. Мелисса смотрела на его спину и думала о том, что он прекрасен. Пугающе, неестественно прекрасен. Как статуя, вырезанная из ночи.

— Ты спросила меня, хотел ли я быть человеком, — сказал он, не оборачиваясь. — Я сказал "давно". Но я солгал.

Мелисса замерла.

— Я до сих пор хочу, — продолжил он. — Каждую ночь. Когда вижу, как люди смеются, едят, любят. Когда вижу, как стареют и умирают, но успевают сделать что-то важное. Я завидую им. Вам.

Он повернулся к ней. Луна освещала его лицо, делая его еще более прекрасным — острые скулы, тонкие губы, глаза, в которых горела тоска.

— Моя мать говорила, что бессмертие — это проклятие. Не дар. Ты смотришь, как уходят все, кого ты любишь. Ты помнишь их лица спустя века, но не можешь прикоснуться. Ты не чувствуешь солнца. Ты не чувствуешь вкуса еды. Только кровь. Вечно кровь.

Мелисса встала. Сделала шаг к нему. Потом еще один.

— Ты можешь уйти, — сказала она. — Ты не обязан мстить.

— Обязан, — ответил Владислав. — Моя мать ждет меня. Там, где тени. Она не успокоится, пока я не отомщу.

— А ты? Ты успокоишься?

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

— Не знаю, — сказал он. — Я думал, что да. Но теперь... теперь я не знаю ничего.

Он поднял руку и коснулся ее щеки. Мелисса вздрогнула — его пальцы были холодными, как лед, но прикосновение было нежным. Осторожным. Будто он боялся сломать ее.

— Ты очень похожа на нее, — сказал он тихо. — На мою мать. Такие же светлые волосы. Такие же зеленые глаза. Такая же... жизнь в глазах.

— Твоя мать была человеком? — спросила Мелисса.

— Нет, — ответил Владислав. — Она была вампиром. Но она хотела быть человеком. Она почти стала им. Перестала пить кровь. Жила в деревне, растила цветы. А потом пришел твой дед.

Он убрал руку и отвернулся.

— Я не хочу причинять тебе боль, Диана, — сказал он. — Но я не знаю, как остановиться. Эта ненависть — часть меня. Она вошла в мою кровь, в мои кости. Я не могу просто взять и уйти.

— А если я попрошу? — тихо спросила Мелисса.

Владислав замер.

— Что?

— Если я попрошу тебя уйти, — повторила она. — Не сейчас. Не навсегда. Но... дать мне время. Подумать. Понять, что я чувствую.

Он повернулся к ней. В его глазах было удивление.

— Ты просишь меня?

— Да, — ответила Мелисса. — Прошу.

Владислав смотрел на нее долго. Очень долго. Потом медленно кивнул.

— Три дня, — сказал он. — Я не приду три дня. Ты подумаешь. А потом я вернусь. И ты скажешь мне — что ты решила.

— Что я должна решить?

— Хочешь ли ты жить, — ответил Владислав. — И какой ценой.

Он шагнул на балкон, но на пороге остановился.

— Мелисса, — сказал он, не оборачиваясь.

— Да?

— Твоя кровь... она особенная. Я чувствую это с первой ночи. В ней есть что-то, чего я никогда не встречал. Твой дед проклял свой род, но он не знал, что проклятие может обернуться благословением.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Мелисса.

Владислав обернулся. В его глазах горел тот самый красный огонь, но теперь он был мягче. Теплее.

— Ты — последняя, — сказал он. — Но ты также — первая. Первая, кто может разорвать этот круг. Не кровью. Не магией. Чем-то другим. Тем, что сильнее ненависти.

Он ушел.

Мелисса стояла посреди комнаты, глядя на пустой балкон. Луна светила сквозь цельное стекло, рисуя на полу серебряный прямоугольник. Она подошла к двери, закрыла ее и повернула замок. Впервые за много ночей она заперлась от него.

Внизу, в своей комнате, отец не плакал сегодня. Он молчал. И это молчание было страшнее любых слез.

Мелисса легла в кровать, на фиолетовую постель, и уставилась в потолок. Наклейки — луна и звезды — тускло светились в темноте, создавая иллюзию ночного неба у нее над головой.

Она закрыла глаза и прошептала в пустоту:

— Что сильнее ненависти?

Ответа не было.

Но где-то в лесу, среди сосен, Владислав Дракула стоял и смотрел на ее окно. Он видел, как погас свет. Видел, как тень легла на шторы.

Он не спал эту ночь.

Он думал о ней. О ее светлых волосах. О зеленых глазах. О том, как она сказала "я жду тебя".

И впервые за много столетий он почувствовал не ненависть.

Что-то другое.

Что-то, чему он боялся дать имя.

На нем был черный сюртук, стоивший целого состояния, черная рубашка, черные брюки, черные лакированные туфли. Он был тьмой, пришедшей из тьмы.

Но внутри этой тьмы что-то загоралось.

Слабое. Теплое. Запретное.

Он не знал, что с этим делать.