глава 8. ТЕПЛО И ХОЛОД.

Три дня тянулись как три года.

Мелисса не спала первую ночь. Лежала на фиолетовой постели, глядя в потолок, на светящиеся звезды, и считала удары собственного сердца. Каждый шорох за окном заставлял ее вздрагивать. Каждая тень на балконе — замирать. Но он не приходил. Он сказал «три дня» — и держал слово.

На второй день она не выдержала и сменила постельное белье. Фиолетовый напоминал ей о тоске, о том, как она сказала при нем: «Цвет ожидания». Она достала из шкафа голубое — мягкое, спокойное, как утреннее небо. Перестелила кровать, расправила каждую складку. Потом долго стояла посреди комнаты, глядя на пустую стену перед кроватью.

— Зеркало, — сказала она вслух.

В чулане нашлось старое зеркало в тяжелой черной раме. Оно было покрыто слоем пыли — дед повесил его когда-то в своем кабинете, а после его смерти никто не прикасался. Мелисса протерла стекло влажной тряпкой, потом сухой, пока ее собственное отражение не стало четким и ясным. На ней была старая футболка, волосы растрепаны, под глазами круги. Она посмотрела на себя долгим взглядом и вздохнула.

— Красавица, — сказала она с горькой усмешкой.

Зеркало заняло место напротив кровати. Теперь, лежа, она будет видеть свое отражение. Или того, кто придет к ней.

Потом она принесла ведро воды, тряпку и вымыла полы. Дощатые, темно-коричневые, они никогда не скрипели — старый дом хранил свои секреты. Диана водила тряпкой по каждой доске, чувствуя, как вода холодит пальцы. Работа успокаивала. Она терла, полоскала тряпку, снова терла, пока дерево не засветилось тусклым, глубоким блеском.

Когда полы высохли, она расстелила новый ковер. Черный, плотный, без ворса — гладкий, как кожа. Рисунок на нем был ярким, четким: алые капли, разбросанные по черному полю, будто кто-то шел с открытой раной и не заметил. Мелисса разгладила ковер руками, поправила угол у ножки кровати. Капли смотрели на нее с пола — кровавые, почти живые.

— Ему понравится, — прошептала она и тут же испугалась своих слов.

На третий день позвонила сестра.

— Мелисса! — голос Натальи звенел от восторга. — Ксюша родила! Шестерых!

Мелисса прижала телефон к уху, чувствуя, как теплая волна разливается в груди.

— Шестерых? — переспросила она. — Как она?

— Как королева. Лежит на боку, кормит, а они такие маленькие — все разные! — Наталья говорила быстро, захлебываясь радостью. — Ты не представляешь. Ксюша у нас серая, вислоухая, а Сентябрь черный, с прямыми ушами. И котята — как лотерея. Двое черных, вислоухих — в маму ушами, в папу цветом. Один серый с прямыми ушами — наоборот. Один черный с прямыми ушами, как папа, но шерсть длинная, как у Ксюши. Еще один серый, но вислоухий, а шерсть короткая, гладкая. И самый смешной — почти пепельный, глаза уже чуть видны, а уши висят, но не так сильно, как у мамы, и шерсть средней длины. Я таких никогда не видела!

Мелисса слушала и улыбалась. Представляла себе этих крошечных комочков с закрытыми глазами, тычущихся в мамин живот. Представляла, как Ксюша вылизывает их шершавым языком.

— Приезжай посмотреть, — позвала Наталья. — Они такие смешные. Через пару недель откроют глаза — вообще красота будет.

— Приеду, — пообещала Мелисса. — Обязательно.

Она положила трубку и долго сидела на краю кровати, глядя в чистое зеркало. В отражении она увидела себя — и вдруг поняла, что улыбается по-настоящему, впервые за эти три дня.

Отец уехал утром.

— В Вершинск, за провизией, — сказал он, застегивая пальто. — Вернусь к вечеру. Ты будешь одна.

— Я всегда одна, — ответила Мелисса.

Отец посмотрел на нее долгим взглядом, хотел что-то сказать, но только кивнул и вышел. Мелисса слышала, как его шаги затихают на лесной тропе. Потом наступила тишина.

Она спустилась в столовую — большую комнату на первом этаже с темными дубовыми панелями на стенах и длинным столом, за которым их семья собиралась разве что по праздникам. Мелисса не любила эту комнату. Слишком торжественная, слишком холодная. Но сегодня ей хотелось нормальной еды, а не перекусов на бегу.

Она достала из морозилки стейк, сварила картофель, сделала пюре — масло, молоко, щепотку соли. Поставила тарелку на стол, открыла банку Палпи — вишневый, любимый — и села.

В столовой было тихо. Солнце светило сквозь высокие окна, выходящие в лес. Мелисса отрезала кусок стейка, поднесла ко рту — и замерла.

Воздух стал тяжелым.

Она узнала это чувство. Оно приходило всегда перед его появлением — давление в висках, холодок по спине, волоски на руках встают дыбом. Но раньше он появлялся только ночью. Только на балконе. Только в ее комнате.

Сейчас был день. Солнце стояло высоко.

— Не бойся, — раздался голос у нее за спиной. — Шторы не дают солнцу коснуться меня.

Мелисса медленно обернулась.

Владислав стоял в углу столовой, у самого выхода в коридор. На нем был длинный черный сюртук из тяжелой матовой ткани, расшитый тонкими черными нитями — узор был почти незаметен, но делал одежду живой, переливающейся в полумраке. Под сюртуком — черный жилет с высоким воротом, застегнутый на все пуговицы. Черная рубашка без единого светлого пятна. На воротнике — платиновая заколка в виде волка, сжимающего в пасти рубин. Черные брюки. Лакированные туфли. Волосы гладко зачесаны назад, открывая лицо — бледное, острое, прекрасное.

— Ты пришел, — сказала Мелисса. Голос не дрожал. Она удивилась этому.

— Я обещал через три дня, — ответил Владислав. — Сегодня третий.

— Но сейчас день.

— Для меня нет разницы. Дом твоего отца полон теней. Я могу ходить здесь и в полдень, если шторы задернуты.

Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Подошел к столу, остановился напротив нее, глядя на тарелку со стейком и пюре, на банку Палпи.

— Ты ешь одна, — сказал он.

— Отец уехал.

— Я знаю. Я ждал, пока он уйдет.

Мелисса положила вилку. Смотреть на него и есть одновременно было невозможно — он заполнял собой все пространство, вытесняя свет, воздух, саму реальность.

— Ты ждал, когда я останусь одна?

— Я ждал, когда смогу говорить с тобой без свидетелей, — ответил Владислав. — Твой отец ненавидит меня. Справедливо. Но его ненависть мешает мне думать.

— О чем тебе нужно думать в моем присутствии?

Он не ответил. Вместо этого он обошел стол и сел на стул напротив нее. Небрежно, но с той идеальной осанкой, которая была у него всегда — будто он не садился, а снисходил до стула. Мелисса заметила, как его пальцы — длинные, бледные, с идеально ухоженными ногтями — легли на столешницу. Никаких колец, только платиновая цепь на шее, скрытая воротником рубашки.

— Ты сменила постель, — сказал он. — Голубой. Цвет надежды.

— Ты заметил.

— Я замечаю всё, что касается тебя.

Мелисса опустила глаза. Внутри разливалось странное тепло — опасное, запретное, от которого хотелось то ли бежать, то ли броситься в него с головой.

— Ты хочешь есть? — спросила она, кивнув на стейк. Глупый вопрос. Он не ел человеческую еду.

Но Владислав улыбнулся — той своей редкой, почти нежной улыбкой, которую она видела всего пару раз.

— Я пью только кровь, Мелисса. Ты знаешь.

— Тогда зачем ты здесь? — спросила она, поднимая глаза.

Он смотрел на нее долго. Очень долго. В его глазах горел тот самый красный огонь — но не угрожающий, не хищный. Теплый. Почти печальный.

— Я соскучился, — сказал он.

Это прозвучало так просто, так по-человечески, что у Мелисса перехватило дыхание.

— Ты — вампир, — сказала она. — Король вампиров. Ты не должен скучать по человеку.

— Я не должен много чего, — ответил Владислав. — Я не должен был приходить сюда после того, как твой дед убил мою мать. Я должен был убить тебя в первую же ночь и забыть. Я должен был превратить тебя в рабыню и заставить страдать за грехи твоих предков.

Он замолчал. Его пальцы на столешнице сжались.

— Вместо этого я стою на балконе и смотрю, как ты спишь. Вместо этого я жду три дня, чтобы увидеть тебя снова. Вместо этого я сижу напротив тебя и чувствую...

Он не договорил.

— Что? — выдохнула Диана.

Владислав встал. Обогнул стол. Остановился рядом с ее стулом — так близко, что она чувствовала его холод, его запах, его тяжелое, ненужное вампиру дыхание.

— Я чувствую, что теряю контроль, — сказал он. — Я, который веками держал себя в руках, рассыпаюсь, когда ты смотришь на меня.

Он протянул руку и коснулся ее волос. Кончиками пальцев. Осторожно, как будто боялся, что она исчезнет. Мелисса замерла. Его пальцы скользнули по русой пряди, задержались на кончиках, потом опустились к щеке.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Ты холодный, — ответила Мелисса, хотя знала, что дрожит не от холода.

Он убрал руку. Сделал шаг назад. Но не ушел. Отошел к окну, встал там, где свет не касался его, и посмотрел на лес.

— Я думал о твоих словах, — сказал он. — О том, что ты говорила мне в твоей комнате. О детях. О свадьбе. О любви. О том, как ты мечтала быть вампиром, когда была маленькой.

Мелисса подняла на него глаза. Она вспомнила тот разговор — ночь, луну, его холодные пальцы на своей щеке. Она говорила тогда то, что никогда не говорила никому.

— Ты запомнил, — сказала она.

— Я запоминаю всё, что ты говоришь, — ответил Владислав. — Ты сказала, что хочешь троих детей. Что хочешь свадьбу с белым платьем и фатой. Что хочешь танцевать с отцом, чтобы он был счастлив, а не боялся.

Он замолчал, и в его глазах появилась та самая глубокая, вековая тоска.

— И я думал все эти три дня: что я могу дать тебе вместо этого? Что я могу предложить той, кто мечтает о солнце, о детском смехе, о тепле? Только ночь. Только холод. Только вечность, в которой нет ничего, кроме тьмы и крови.

Мелисса встала. Сделала шаг к нему. Потом еще один. Теперь их разделяло только полшага. Она чувствовала его холод, видела, как расширились его зрачки, как напряглись скулы.

— Ты можешь дать мне себя, — сказала она. — Не ночь. Не тьму. Не вечность. Себя. Того, кто стоит на балконе и смотрит на луну. Того, кто носит такие дорогие костюмы, будто собирается на бал, хотя вокруг только лес и старый дом. Того, кто боится чувствовать.

Владислав замер. Его рука поднялась — медленно, почти неохотно — и снова коснулась ее лица. Теперь не кончиками пальцев, а всей ладонью. Он обхватил ее щеку, погладил скулу большим пальцем. Мелисса прикрыла глаза.

— Ты слишком смелая, — прошептал он. — Это убьет тебя.

— Или спасет, — ответила она, открывая глаза.

Он смотрел на нее. Долго. Так долго, что время остановилось. В его глазах горел красный огонь — теплый, живой, почти человеческий.

— Я думал о том, что ты сказала про любовь, — прошептал он. — "Чтобы до дрожи в коленях. Чтобы мир исчезал, когда я смотрю в глаза тому, кто рядом".

— Да, — сказала Мелисса. — Я помню.

— Я думал, что разучился чувствовать такое, — сказал Владислав. — А потом я увидел тебя в окне в первую ночь. Ты сидела на подоконнике, смотрела в темноту, и я... я забыл, зачем пришел.

Он убрал руку, отвернулся и сделал шаг к двери.

— Я ухожу, — сказал он. — Но я вернусь. Завтра. И послезавтра. Я буду приходить каждый день, пока ты не скажешь мне уйти навсегда.

— А если я не скажу?

Владислав обернулся на пороге. В полумраке столовой его лицо было бледным, как луна, а глаза горели красным — теплым, почти живым.

— Тогда я останусь, — сказал он. — И мы оба узнаем, что будет дальше.

Он вышел. Мелисса слышала, как затихают его шаги — легкие, почти невесомые, не скрипящие на старых половицах. Потом открылась и закрылась входная дверь. Потом наступила тишина.

Мелисса опустилась на стул, чувствуя, как дрожат колени. Стейк остыл. Пюре затянулось пленкой. Палпи стояла нетронутой.

Она поднесла руку к щеке — туда, где он касался. Кожа все еще хранила холод его пальцев.

— Что же ты делаешь со мной? — прошептала она в пустоту.

Ответа не было.

Но где-то в лесу, среди сосен, Владислав Дракула стоял, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на окна столовой. Он видел ее тень за шторой. Видел, как она сидит неподвижно, обхватив себя руками.

Он провел пальцами по собственной ладони — той, что касалась ее лица. Она была холодной. Но ему казалось, что он все еще чувствует тепло ее щеки.

— Что же ты делаешь со мной? — прошептал он те же слова, глядя на ее тень.

Лес молчал. Только ветер шелестел в кронах, да где-то далеко кричал ворон.