Глава 30

София

Его голова, тяжелая и безвольная, лежала у меня на коленях. Я не слышала яростного скрежета шин по гравию, не замечала, как едкая пыль снова поднялась столбом, когда на пирс, сминая всё на своем пути, влетели три черных внедорожника. Для меня все это было лишь немым кино. В ушах стоял гул, похожий на шум того моря, из которого мы только что вырвались.

Я смотрела только на него. Его дыхание было таким тихим, таким редким, что я каждую секунду замирала, боясь, что следующего вдоха не будет. Кровь — густая, пугающе яркая — продолжала толчками выходить из раны на его спине, там, куда вошла пуля Давида. Я в отчаянии прижимала ладони к его разорванной рубашке, пытаясь закрыть эту дыру. Я чувствовала, как тепло его жизни, его настоящая, живая кровь уходит сквозь мои пальцы, стекая на мокрое платье.

— Алессо... не смей... только не смей, — шептала я, но мои губы, все еще горящие после сорванного скотча, едва слушались.

— Сюда! Быстрее! Носилки! Жгут! — этот резкий, надрывный крик ворвался в мой кокон боли, как удар тока.

Я вздрогнула и вскинула голову. По бетону грохотали тяжелые, быстрые шаги. Я оскалилась, готовая защищать Алессандро зубами и ногтями, готовая кусаться и царапаться, если это враг, пришедший закончить дело Давида.

Но сквозь пелену слез я увидела знакомое лицо. Это был Риккардо. Его лицо обычно было каменным и абсолютно непроницаемым, но сейчас... сейчас оно было искажено самым настоящим ужасом.

Риккардо замер на секунду, буквально на долю мгновения, когда увидел нас. Мы представляли собой жуткое зрелище: двое промокших до нитки людей, перемазанных кровью и грязью, сидящих на самом краю бездны у черной воды. Он смотрел на своего босса, который всегда был для него незыблемым авторитетом, и я видела, как дрогнул его подбородок.

— Синьорина София... — выдохнул он, и в его голосе было столько боли, что мне захотелось закрыть уши.

Он рухнул на колени рядом с нами, не заботясь о своем дорогом костюме.

— Боже мой... Босс! — его руки задрожали, когда он увидел масштаб ранения.

Риккардо действовал молниеносно. Он сорвал с себя пиджак, быстро сложил его в несколько раз и с силой прижал к ране Алессандро, сменяя мои онемевшие, трясущиеся руки. Он делал это профессионально, жестко, так, как умеют только люди, привыкшие к войне. Алессандро даже не вскрикнул, даже не поморщился — он был в глубоком беспамятстве, и это пугало меня больше всего на свете.

И в этот момент меня прорвало. Крупная, неуправляемая дрожь заколотила тело. Я чувствовала, как мои мышцы сокращаются сами по себе, а зубы начали стучать друг о друга так сильно, что я едва могла разомкнуть челюсти. Адреналин, который держал меня все это время, начал уходить, оставляя после себя только ледяную пустоту и шок.

Мир вокруг наполнялся звуками: криками охраны, воем сирен скорой помощи, которые уже приближались. Но в моей голове билась только одна мысль, одна черная тень, которую Эстебан поселил там своими рассказами о пожаре.

— Риккардо... — я попыталась позвать его, но мой голос был похож на шелест сухих листьев на ветру.

Я протянула руку и вцепилась в его рукав, пачкая дорогую ткань своими кровавыми пальцами. Я тянула его к себе, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Мой отец... Рафаэль... — слова давались с трудом, каждое из них царапало горло. — Где он? Эстебан сказал... он сказал, что они все сгорели.

Я не могла договорить. Горло перехватило мучительной судорогой. Перед глазами, как в кошмарном сне, всплывали картины, дом объят пламенем. Издевательский голос Давида, его наслаждение моими слезами, когда он описывал, как горит дом...

Сирены теперь выли совсем близко, ослепительные синие и красные огни заплясали на стенах портовых ангаров. Риккардо перехватил мою руку, его ладонь была горячей и твердой. Он посмотрел мне прямо в глаза, и впервые за все время я увидела в этом суровом человеке искреннее, глубокое сострадание.

— Они живы, София. Слышите меня? Посмотрите на меня! — он почти встряхнул меня за плечо, чтобы я не провалилась в свой бред. — Все живы. Мы вытащили их.

Я замерла, боясь поверить. Боясь, что это просто способ меня успокоить.

— Ваш отец, Рафаэль Романо, в безопасности. Он в больнице, но его жизни ничего не угрожает.

— А Лука? Ливия? — я почти закричала эти имена, и мой голос, сорванный и хриплый, болезненно отозвался в горле. — Риккардо, не лги мне! Лука... мой брат... он же всегда чувствовал мою боль, он не мог просто... И Ливия! Она же совсем крошка! Они были там, Риккардо!

Я вцепилась в его руки, мои пальцы, измазанные в крови Алессандро, дрожали так, что я едва могла удержать ткань его рукава. Я искала в его глазах правду, любую, даже самую страшную, лишь бы не эту неизвестность.

— Они в больнице, София, Алессандро вытащил их. Он ворвался в особняк и собственноручно вынес их из огня.  — быстро, почти перебивая мою панику, ответил Риккардо.

— У Луки контузия и пара ожогов на руках, он пытался вытащить сестру. Ливия... она физически цела, но она в глубоком шоке, она не разговаривает. Но они под лучшей охраной, София. Весь госпиталь сейчас — это крепость Риццони. С ними все будет хорошо. Клянусь вам своей честью и своей жизнью.

Я прижала ладонь к губам Слезы облегчения хлынули с новой силой, смывая копоть с моих щек. Они живы. Мои родные... они дышат.

Я слушала его, и с каждым словом тяжелый камень, который давил мне на грудь все эти дни, становился чуть легче. Они живы.

— Вы слышите, синьорина? — повторил Риккардо, прижимая окровавленный пиджак к спине Алессандро еще сильнее, пока медики бежали к нам с носилками. — Все хорошо. Вы все выжили.

Я закрыла глаза, и горячие слезы смешались с грязью и морской солью на моем лице. Мы выжили. Но глядя на неподвижное тело Алессандро, которого уже начинали перекладывать на носилки, я понимала, что наша победа висит на волоске толщиной в одну пулю.

— Риккардо, я должна быть с ним, — прошептала я, пытаясь подняться на ноги. Мои колени дрожали, мокрое платье путалось в ногах, но я знала одно: я не отпущу его руку, пока не буду уверена, что его сердце продолжает биться.

Вокруг нас завертелась спасательная операция, но в этом хаосе я видела только одно: надежда еще жива. Мне нужно было совершить последний рывок — довести его до жизни.

В этот момент парамедики в ярких куртках решительно, но осторожно отодвинули меня в сторону. Я была лишней в этом танце со смертью, который развернулся вокруг Алессандро.

Вокруг Алессандро началась бешеная суета. Это был организованный хаос. Крики, команды на быстром итальянском, от которых кружилась голова. Я видела блеск стальных игл в свете прожекторов, видела, как в вены Алессандро впиваются иглы капельниц. Один из медиков достал ножницы и с резким треском разрезал остатки его рубашки.

Я задохнулась от увиденного. Его грудь и плечи были покрыты ссадинами и ожогами. На его лицо надели кислородную маску, и она тут же запотела от его слабого, прерывистого дыхания.

Я бросилась к машине, когда его заносили внутрь. Один из врачей пытался преградить мне путь, но Риккардо рявкнул что-то на итальянском, и меня пропустили.

— Пульс нитевидный! Давление 60 на 40, падает! — крикнул один из медиков, который уже запрыгнул внутрь и начал быстро настраивать аппарат ИВЛ. — Быстрее! У нас подозрение на массивное внутреннее кровотечение, мы его теряем!

Эти слова «мы его теряем» эхом забились в моей голове. Машина качнулась, когда носилки закрепили. Я втиснулась в угол, не отрывая взгляда от бледного лица Алессандро. Двери захлопнулись с гулким звуком, отрезая нас от холодного пирса, от трупа Давида где-то в воде и от всего того кошмара, который остался позади.

В ту же секунду машина рванула с места. Сирена взвыла так пронзительно, что этот звук, казалось, вибрировал у меня прямо в костях. Нас подбрасывало на каждом ухабе технической дороги. За окном мелькали огни аэропорта Фьюмичино — холодные, равнодушные белые точки, которые медленно сменялись техническими ангарами и бесконечными заборами.

Мы вылетели на трассу. Я видела через заднее стекло, как яркие ленты дорожных фонарей сливаются в одну сплошную линию. Мы не просто ехали — мы летели в Рим, нарушая все мыслимые правила дорожного движения. Водитель жал на газ, и каждый толчок, каждая кочка отдавались тупой, ноющей болью в моем сердце. Я смотрела на Алессандро, на его неподвижное тело, и мне казалось, что эта машина — единственное, что удерживает его душу в этом мире.

Внутри скорой было тесно и шумно. Врачи что-то кричали друг другу, перепроверяя показания приборов, но я их не слышала. Мой взгляд упал на пол.

Там, под носилками, образовалась грязная, жуткая лужа. Вода с Тирренского моря, стекавшая с моей одежды и его тела, смешивалась с густой, ярко-алой кровью. Она медленно перетекала от одного края к другому при каждом повороте машины. Я смотрела на этот след и видела в нем все наше безумие. Пылающее поместье Вильяров, предательство Давида, те семь дней в темном подвале, мой страх воды и тот последний, отчаянный прыжок с пирса... Все, через что мы прошли, вело нас сюда, в эту трясущуюся коробку на колесах.

Я не выдержала. Я потянулась вперед и нащупала его руку. Она была пугающе холодной, мокрой и безвольной. Его пальцы казались чужими, лишенными той силы, которой он обнимал меня на пирсе.

Я начала растирать его ладонь своими руками. Мои запястья, горели от соли, но я не обращала на это внимания. Я терла его кожу своими окровавленными ладонями, пытаясь передать ему хоть каплю своего тепла.

— Пожалуйста, Алессо... пожалуйста, не остывай, — шептала я, и мой голос тонул в вое сирены.

Я наклонилась к самому его уху, игнорируя протестующий взгляд парамедика. Мне было плевать на их протоколы.

— Если ты слышишь меня, Алессо, не смей сдаваться! Слышишь? — мой шепот был яростным, почти злым. — Мы победили, черт возьми! Давид мертв, он на дне, он больше никогда нас не тронет! Отец жив, Риккардо сказал, что они в безопасности!

Я чувствовала, как слезы — горькие, соленые — снова катятся по моим щекам, обжигая содранную от скотча кожу.

— Ты не можешь уйти сейчас, когда все наконец закончилось. Ты обещал, что найдешь меня, и ты нашел! Я не позволю тебе стать просто воспоминанием в моей голове. Я не позволю тебе стать портретом на стене! Сражайся, Алессандро! Сражайся ради меня! Ради нас!

Я прижала его холодную ладонь к своим губам. Я целовала его пальцы, оставляя на них следы своей крови и слез. Я молилась так, как никогда в жизни, прося небеса оставить мне этого человека.

Визг тормозов был таким резким, что меня едва не выбросило с сиденья. Машина замерла у входа в госпиталь. Двери распахнулись, и внутрь ворвался холодный ночной воздух и слепящий, стерильно-белый свет приемного покоя.

— Быстрее! Вторую операционную готовьте! — закричал кто-то снаружи.

Носилки выкатили из машины в одно мгновение. Я выскочила следом. Я бежала за носилками, едва успевая за медиками. В коридорах уже было полно людей. Я видела суровых мужчин в черных костюмах — личную охрану Алессандро, видела знакомые, напряженные лица парней Риццони. Здесь была вся армия. Все ждали. Воздух в коридоре был пропитан таким напряжением, что, казалось, тронь его пальцем — и он зазвенит.

Мы неслись по бесконечному белому коридору. Лампы на потолке сливались в одну сплошную светящуюся полосу. Я не отпускала край носилок, пока мы не уперлись в огромные двойные распашные двери.

Над ними горела табличка: «Операционная. Посторонним вход запрещен».

Один из санитаров — рослый мужчина в зеленой форме — мягко, но очень решительно преградил мне путь, положив руку мне на плечо.

— Дальше нельзя, синьорина. Ждите здесь. Мы сделаем все возможное.

Двери захлопнулись прямо перед моим носом с глухим хлопком. И все. Тишина.

Я осталась стоять в пустом, пугающе чистом коридоре, который пах антисептиком и бедой. Я смотрела на красную лампу над дверью, которая вспыхнула, означая начало операции.

Тишина стала невыносимой, она давила на уши сильнее, чем рев самолетов в порту. И вдруг, в самом конце коридора, я услышала голос. Тихий, хриплый, до боли знакомый голос.

— София?!

Я медленно обернулась. Мои глаза расширились. Там, в кресле-каталке, которое толкала медсестра, сидел Лука. Мой брат-близнец. Его голова была плотно перебинтована, на руках виднелись следы ожогов, но он был жив. Он смотрел на меня, и в его глазах, таких же, как мои, отражался весь тот ужас, через который мы прошли.

— Лука... — выдохнула я, и мои ноги подкосились.

Мы смотрели друг на друга через весь этот длинный, холодный коридор.

— Братик... — мое дыхание пресеклось, превратившись в едва слышный, надтреснутый всхлип.

В этот миг все перестало иметь значение. Я просто бежала.

Лука, мой брат, мой близнец, попытался приподняться со своего кресла-каталки. Я видела, как он морщится от боли, как бинты на его голове пропитываются кровью, но он все равно раскрыл мне объятия. Мы столкнулись прямо посередине этого бесконечного белого коридора.

Я буквально рухнула в него, уткнувшись лицом в его плечо. Я чувствовала резкий запах антисептика, свежих бинтов и больничного мыла, и в этот момент плотина, державшая меня все эти семь дней, окончательно рухнула. Меня прорвало. Я рыдала так, как никогда в жизни — навзрыд, судорожно, всем телом.

Лука прижимал меня к себе своей здоровой рукой, и я кожей чувствовала, как его мелкая дрожь передается мне. Мы были двумя половинками одного разбитого целого.

— Ты здесь, Софи... ты со мной, — шептал он мне в волосы.

— София! Дочка!

Этот глубокий, вибрирующий от невысказанной боли голос заставил меня поднять голову. В конце коридора, медленно и тяжело ступая, показался отец. Человек, которого я привыкла видеть непоколебимым серьезным человеком, сейчас шел ко мне, опираясь на плечо охранника.

А рядом с ним, испуганно озираясь и крепко вцепившись в его пиджак, семенила Ливия.

— Софи! — пискнула моя маленькая сестренка, и этот тонкий голосок окончательно разбил мое сердце.

Она бросилась к моим ногам, как маленький зверек. Я упала на колени прямо на холодный кафель, не обращая внимания на боль, и прижала их обоих — Луку и Ливию — к себе.

Отец подошел к нам и положил свою огромную, тяжелую ладонь мне на голову. Его пальцы слегка дрожали.

— Ты здесь... ты вернулась, — прошептал он, и я увидела, как по его морщинистой, жесткой щеке скатилась одинокая, сверкающая слеза. — Риццони сдержал свое слово, София. Он вытащил тебя из самого ада.

Мы сидели в пустом приемном покое, прямо напротив тех самых дверей, за которыми исчез Алессандро. Это было странное, сюрреалистичное чувство. Мы — семья Романо — снова были вместе, но круг не замыкался. Не хватало того, кто все это сделал возможным.

Отец сидел справа от меня, его пальцы до боли сжимали мою ладонь, словно он боялся, что если отпустит, я снова растворюсь в ночном тумане. Лука в своем кресле сидел неподвижно, его взгляд был прикован к красной лампе «Идет операция». Ливия, измученная пережитым кошмаром, наконец заснула, пригревшись у меня под боком, ее ровное дыхание было единственным мирным звуком в этой тишине.

Я смотрела на свои руки. Кровь Алессандро на моих ладонях и под ногтями уже высохла, превратившись в темные, почти черные пятна. Медсестра предлагала мне салфетки, но я отказалась. Я не могла это смыть. Пока его кровь была на моей коже, мне казалось, что между нами все еще тянется тонкая, невидимая нить жизни.

— Он закрыл меня собой, папа, — тихо произнесла я, глядя в пустоту коридора. Мой голос звучал чужо и отрешенно. — Если бы не он... если бы не его пуля в лоб Давиду, я бы осталась на дне той воды. Он не просто нашел меня. Он отдал мне свой последний шанс выжить.

Отец промолчал, но я видела, как напряглись его челюсти. В этой тишине все было сказано. Старая кровная вражда, десятилетия ненависти между Риццони и Романо — все это сгорело в том огне, который Давид и Эстебан разожгли, и утонуло в соленой воде Фьюмичино.

Тишина, царившая в коридоре, была такой плотной, что казалось, ее можно потрогать руками. Был слышен только шелест кондиционеров и далекий гул города. И вдруг... эта тишина была разорвана в клочья.

Из-за двойных дверей операционной раздался звук, от которого у меня кровь застыла в жилах. Это был резкий, монотонный, высокий писк монитора.

Пи-и-и-и-и-и-и-и-и...

Этот звук был бесконечным. Он бил по барабанным перепонкам, как электрический разряд, прошивая тело насквозь. Я вскочила на ноги так резко, что Ливия едва не упала. Внутри меня все заледенело. Это был сигнал, что сердце больше не бьется. Сигнал, что жизнь проиграла битву.

— Нет... — выдохнула я, и комната вокруг меня начала медленно вращаться. — Нет, только не сейчас. Только не так.

Двери операционной распахнулись с оглушительным грохом, ударившись о стены. Целая группа врачей в зеленых халатах, которые теперь были густо забрызганы кровью, вбежала внутрь. Кто-то на ходу толкал тележку с дефибриллятором.

— Что происходит?! — Риккардо вскочил со своего места, его голос сорвался на крик, он попытался схватить пробегающую мимо медсестру за руку.

— Уйдите с дороги! — рявкнула она, ее лицо было белым как мел. — Прямая линия! Остановка сердца! Критическая кровопотеря!

Я не помню, как мои ноги донесли меня до двери. Я рванулась вперед, игнорируя крики отца и Луки. Я прижалась лицом к маленькому стеклянному окошку в двери, впиваясь ногтями в холодную раму. Мои ладони оставили на стекле кровавые следы.

Сквозь мутное стекло я видела настоящий хаос. Врачи облепили стол, как рой. Один из них запрыгнул на подставку и начал делать непрямой массаж сердца, ритмично, с силой надавливая на грудь Алессандро. Раз. Два. Три.

— Разряд! Триста! — донесся до меня приглушенный, сухой крик хирурга.

Я видела, как все тело Алессандро — его мощные плечи, его грудь — судорожно выгнулось на столе от мощного удара током. А потом... оно снова безвольно упало, став похожим на пустую оболочку.

— Алессандро! — я закричала так, что из глаз брызнули слезы, я колотила кулаками по стеклу, оставляя на нем все новые красные разводы. — Алессо, борись! Слышишь меня?! Ты не можешь меня оставить! Не смей уходить сейчас! Борись, черт тебя подери!

Я чувствовала, как сзади меня хватают за плечи руки отца и Луки, пытаясь оттащить, спасти от этого зрелища. Я смотрела на монитор за стеклом. Там, в холодном электрическом свете, светилась одна-единственная, прямая, бесконечная горизонтальная черта. Она не двигалась. Она означала тишину.

Конец. Небытие.

Мой тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚