Глава 11

София

Дом Алессандро за последнюю неделю окончательно превратился для меня в склеп — роскошный, залитый мягким светом дорогих люстр, но совершенно безжизненный.

Тишина здесь была такой густой, что её, казалось, можно было потрогать руками. Каждый мой шаг по мраморным полам отдавался гулким эхом, напоминая о том, что я здесь — лишь красивая вещь, запертая в витрине.

Самым страшным было не его присутствие, а его отсутствие. И то странное, томительное чувство, которое росло у меня внутри, отравляя рассудок.

Я должна была его ненавидеть. Каждой клеткой своего тела, каждой мыслью я обязана была презирать человека, который лишил меня свободы. Но когда я закрывала глаза, я видела не монстра, а его взгляд. Я запуталась.

Моя ненависть медленно покрывалась трещинами, а под ними обнаруживалось нечто пугающее — болезненное любопытство, тяга, которую я не могла объяснить. Я не знала, хочу ли я сбежать от него или хочу, чтобы он, наконец, посмотрел на меня так, будто я — самое ценное, что у него есть.

Моим единственным убежищем стала библиотека. Я проводила там часы, теряясь в лабиринтах стеллажей. Это было странно: Алессандро почти не появлялся, возвращаясь глубоко за полночь, но он слышал меня. Когда я случайно сказала Кларе, что мне скучно и нечего читать, он начал присылать книги.

Я просила что-то простое, чтобы не сойти с ума от тишины. Но Алессандро, видимо, решил, что мне нужно «правильное» чтение. Обычно он присылал мне детективы Агаты Кристи или строгую классику, будто пытался приструнить мои мысли. Конечно, в библиотеке были разные книги, но мне хотелось чего-то большего — особенного.

Однажды, забравшись в самый дальний угол библиотеки, куда почти не проникал свет люстр, я обнаружила за плотными рядами скучных энциклопедий несколько книг в мягких обложках.

Они выглядели чужими в этом царстве безупречного порядка. Видимо, они пылились там годами, забытые кем-то из прежних обитателей дома, и я была уверена: Алессандро даже не подозревал об их существовании. Если бы он знал, что в его идеальном особняке спрятан такой «мусор», он бы лично сжег их в камине.

Мне хотелось именно таких современных темных романов — тех самых, где страсть граничит с безумием и полно откровенных сцен. Я любила эти горячие истории 18+; в них всё было на пределе, и мне будто нравилось это скрытое порочное чувство.

Читая о чужой одержимости, я находила оправдание той дикой тяге, которую начала ощущать к собственному мучителю.
Эта его избыточная забота вперемешку с моими тайными желаниями душила сильнее ярости. Он кормил мой разум детективами, пока я втайне сгорала над страницами о запретной любви, оставаясь запертой в его власти.

Этой ночью сон окончательно проиграл битву. За окном шел ливень — тяжелый, серый, он буквально стирал границы между небом и землей. Я чувствовала, как стены комнаты начинают давить на меня. Мне нужно было выйти. Срочно.

Я накинула на плечи тяжелый шерстяной плед — он был колючим и пах чем-то домашним. Босиком, стараясь не шуметь, я вышла на задний двор.

Холодный воздух ударил в лицо, заставляя легкие гореть. Дождь мгновенно пропитал края пледа, но мне было плевать. Это было реально. Это было правдой, в отличие от фальшивых улыбок прислуги.

Я пошла по мокрой траве к вольеру Анубиса. Огромный пес, чья репутация наводила ужас на всю округу, лежал, положив голову на лапы. Увидев меня, он не зарычал. Его уши дернулись, он поднял голову, и я увидела, как его хвост размеренно ударил по деревянному настилу.

— Спишь? — мой голос едва пробивался сквозь плотную стену дождя. Я опустилась на корточки прямо перед решеткой, не заботясь о том, что мои колени мгновенно намокли, а подол сорочки испачкался в грязи.

Анубис поднял свою массивную голову. В его глазах не было той ярости, которой боялись все вокруг — только спокойное, почти мудрое понимание.

Я просунула пальцы сквозь холодные прутья и коснулась его мокрой, жесткой шерсти. Он не отстранился. Напротив, он подался вперед, подставляя мне лоб, и я почувствовала, как по моим рукам разливается его живое, мощное тепло.

— Везучий ты, Анубис... — я горько улыбнулась, глядя, как капли дождя разбиваются о его морду. — Тебе не нужно гадать, почему он так поступает. Твой мир прост: есть хозяин, есть еда, есть верность. Тебе не нужно искать оправдания его внезапной жестокости или этой пугающей, душащей нежности. Ты не лежишь по ночам, глядя в потолок, и не спрашиваешь себя, почему твоё сердце предательски замирает, когда ты слышишь его шаги. Ты просто ждешь его. Без условий. Без страха.

Пёс тихо, почти по-человечески скулнул, прижимаясь мокрым носом к моим пальцам. Его горячее дыхание обжигало мою кожу, становясь единственным спасением на фоне ледяного ливня.

В этот момент я почувствовала с ним такое родство, от которого перехватило дыхание. Мы оба были частью одного мира. Две дикие души, которые он приручил и запер за забором.

— Кто я для него, Анубис? — я заглянула в его темные глаза, ища в них ответ, который не мог дать мне Алессандро. — Очередная редкая книга в его коллекции? Или просто живой трофей, который должен красиво стоять на полке и молчать? Он окружает меня роскошью, он заваливает меня книгами, но он не понимает, что я задыхаюсь в этом запахе старой бумаги и дорогого парфюма.

Я провела ладонью за его ухом, чувствуя, как пёс расслабляется под моими пальцами.

— Нам обоим здесь тесно, правда? — я издала нервный смешок, чувствуя, как холодная струйка воды стекает за шиворот, заставляя меня вздрогнуть. — Только у тебя решетки из толстой, грубой стали. Ты их видишь, ты их чувствуешь. А мои решетки — невидимые.

Я прижалась лбом к холодным прутьям вольера, закрыв глаза. Дождь смывал слезы, которые я больше не могла сдерживать. Мне хотелось остаться здесь навсегда, в этой черной мокрой темноте, рядом с существом, которое не ждет от
меня благодарности за свою клетку.

Но тишину, нарушаемую лишь всплесками воды, разорвал резкий хруст гравия. Я вздрогнула и отпрянула от решетки. Из тени колонн, словно часть самой ночи, вышел охранник. Его фигура в черном дождевике выглядела угрожающе неподвижной.

— Синьорина София, — его голос прозвучал сухо, безэмоционально, но в нем отчетливо слышалась сталь приказа, не терпящего возражений. — Зайдите в дом. Вы уже насквозь промокли. Вы можете заболеть, а Алессандро не терпит беспорядка в своих планах.

Я горько усмехнулась про себя. Даже моя лихорадка была бы воспринята как досадный сбой в системе, как пятно на его безупречно выглаженном графике. Для Алессандро я была проектом, который должен функционировать идеально.

— Я уже иду, — бросила я, поднимаясь на ватные ноги.

Я в последний раз взглянула на Анубиса. Он смотрел на меня вслед с такой глубокой, почти человеческой грустью, будто понимал — я возвращаюсь в тюрьму, которая куда страшнее его вольера. Подняв промокший плед, я медленно побрела к светящимся окнам дома.

Внутри дом казался еще холоднее, чем на улице. Тишина была настолько абсолютной, что я слышала собственное рваное дыхание и тихий стук зубов.

Я зашла на кухню — огромное пространство из стали, мрамора и холодного света, где даже уютные мелочи выглядели как музейные экспонаты.

Тяжелый, промокший насквозь плед неприятно лип к телу. Я сорвала его с плеч и одним резким движением бросила на стул — он упал грузным, мокрым комом.

Дрожащими руками я наполнила чайник и нажала на кнопку. Его мерное, нарастающее гудение стало для меня единственным якорем в этой ночи.

Пока вода закипала, я начала бесцельно рыться в шкафчиках. Желудок сводило от пустоты, но на самом деле я просто пыталась занять руки, лишь бы не думать о том, что происходит в моей голове. Пальцы перебирали пачки с дорогим печеньем, какие-то специи, но взгляд не фокусировался.

Внезапно резкий свет фар разрезал темноту за окном, скользнув по стенам кухни длинными, хищными тенями. Сердце пропустило удар и тут же пустилось вскачь, болезненно ударяя в ребра.

Приехал.

Я замерла, вцепившись пальцами в край гранитной столешницы. Шум дождя за окном на мгновение стих, уступая место звуку открывающейся двери и тяжелым, уверенным шагам, которые я узнала бы из тысячи. Он не спешил, но в его походке чувствовалась та самая власть, которая заставляла меня дрожать.

Я стояла спиной к дверному проему, боясь обернуться. Я не слышала, как он вошел — он двигался бесшумно, словно хищник, который уже поймал свою жертву. Воздух в комнате мгновенно изменился, стал густым, наэлектризованным.

От него пахло дождем, дорогим табаком и той самой опасностью, которая теперь прочно ассоциировалась у меня с безопасностью. Это было моим личным безумием.

— Почему не спишь? — его голос, низкий и хриплый от усталости, буквально разрезал тишину, заставив меня вздрогнуть всем телом.

Я медленно обернулась, стараясь придать лицу выражение спокойного безразличия, хотя внутри всё сгорало. Алессандро стоял в дверях, небрежно прислонившись к косяку.

Его пиджак был слегка влажным, верхняя пуговица рубашки расстегнута, а взгляд... он сканировал меня, задерживаясь на моих растрепанных волосах и мокрой сорочке, которая теперь слишком откровенно облегала тело.

— Да так, не спится, — я сглотнула ком в горле, радуясь, что голос почти не дрогнул. — Слишком много мыслей.

Я отвела взгляд на чайник, который как раз начал яростно свистеть, выпуская облако пара.

— Будешь чай? — спросила я, просто чтобы прервать это удушающее молчание.

Алессандро не ответил сразу. Я чувствовала, как он смотрит на мою спину, как его взгляд буквально прожигает кожу.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он коротко, почти глухо бросил:
— Не откажусь.

В этом коротком «не откажусь» было больше смысла, чем во всех книгах, что он мне прислал. Это было временное перемирие в нашей личной войне. Я достала вторую чашку, стараясь не смотреть на свои пальцы, которые всё еще предательски подрагивали.

Я разлила чай по чашкам, и звон фарфора в мертвой тишине кухни показался мне оглушительным, почти кощунственным.

Пар поднимался к потолку густыми, белесыми спиралями, на мгновение скрывая нас друг от друга. Я подошла к столу и осторожно поставила перед ним дымящуюся чашку.

Алессандро не шелохнулся. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и его тяжелый, измотанный взгляд был прикован не к чаю, а к моим рукам, которые все еще подрагивали от холода.

Прежде чем взять чашку, он медленно поднялся. Я замерла, когда он оказался вплотную ко мне. Алессандро снял свой пиджак — еще хранивший тепло его тела и резкий аромат парфюма — и молча набросил его мне на плечи. Тяжелая ткань мгновенно окутала меня, скрывая мокрую сорочку и заставляя дрожь внутри немного утихнуть. Он не сказал ни слова, просто снова сел напротив.

На его лице, обычно каменном и непроницаемом, вдруг проступила странная, заметная усмешка. Она искривила его губы, делая лицо еще более резким и хищным в неверном свете кухонных ламп.

— Что-то не так? — я замерла, не убирая ладони от стола. Сердце заколотилось где-то в горле. В его глазах я увидела опасный блеск — смесь усталости и холодного расчета.

— Я вот думаю... — он медленно подался вперед, так что я ощутила исходивший от его одежды запах дождя и горького табака. Он обвел кончиком пальца край чашки, словно лаская лезвие ножа. Его голос стал тихим, вкрадчивым, похожим на рокот далекого грома.
— Не подсыпала ли ты ничего туда, София?

В этом вопросе не было страха. В его глазах читалась чистая, неприкрытая ирония. Он словно забавлялся, представляя, как я, маленькая и загнанная в угол, решаюсь на такой отчаянный и предсказуемый шаг. Он ждал этого удара, он буквально провоцировал меня проявить свою ненависть.

Я почувствовала, как внутри меня что-то щелкнуло. Страх, который всю неделю сковывал мои движения, вдруг отступил, уступая место обжигающему, дерзкому азарту. Я не отвела взгляда.

Напротив, я выпрямилась, расправляя плечи, и посмотрела ему прямо в зрачки — в эту темную бездну, где плясали искры подозрения. На моих губах сама собой появилась легкая, почти невесомая улыбка.

— А ты попробуй, — мой голос прозвучал удивительно спокойно, с едва уловимой ноткой вызова.

Это не было просьбой. Это было пари. Я видела, как его брови чуть приподнялись — он явно не ожидал от меня такой игры. Воздух между нами стал плотным и горячим, несмотря на то что я всё еще была в промокшей сорочке под его пиджаком. Я предлагала ему сыграть в рулетку, где ставкой было его доверие и моя жизнь.

Алессандро замер, сканируя моё лицо, пытаясь найти в моей улыбке фальшь или тень вины. Но я лишь продолжала смотреть на него, чувствуя, как этот момент связывает нас сильнее любых цепей.

Медленно, не сводя с меня пристального, изучающего взгляда, он обхватил чашку своими длинными пальцами. Его движения были расчетливыми и уверенными. Он поднес фарфор к губам и, выдержав театральную паузу, сделал долгий глоток обжигающей жидкости.

— На этот раз, все обошлось. Спасибо, что не отравила меня, мой лебедь. — с ехидством ответил он.

На кухне воцарилось молчание.

Алессандро сидел напротив, и я видела, как капли дождя на его волосах поблескивают в холодном свете ламп. Он выглядел измотанным, но эта усталость была не физической — она была какой-то выжженной, глубокой.

— Ты сегодня вернулся еще позже, чем вчера, — начала я тихо, нарушая звенящую тишину.

Он медленно поднял взгляд. В его глазах отразилась такая пустота, что у меня перехватило дыхание.

— Мир за пределами этого дома не стоит на месте, София. Грязь сама себя не вычистит.

Я обхватила чашку, пытаясь согреть ладони. Внутри меня давно зрела просьба, которая жгла сильнее любого кипятка.

— Алессандро... я хотела спросить. Ты ведь знаешь, что для меня значит сцена. Я хочу вернуться к балету. Позволь мне... позволь мне танцевать снова.

Я ждала резкого отказа, вспышки гнева или холодного смеха. Но Алессандро долго молчал, пристально изучая мое лицо. Его взгляд смягчился — совсем чуть-чуть, почти незаметно.

— Танцевать? — он произнес это слово так, будто пробовал его на вкус. — Ты действительно этого хочешь? Даже зная, что я буду следить за каждым твоим шагом?

— Это единственное, что делает меня живой, — прошептала я.

— Хорошо, — вдруг тихо ответил он. — Танцуй. Я прикажу подготовить всё необходимое. Но помни: сцена принадлежит тебе, а ты — мне.

Я замерла. Это разрешение было неожиданным подарком, который пугал больше, чем запрет. Глядя на него, я не выдержала:

— Почему ты сейчас это сделал? Ты запрещаешь мне выходить за ворота особняка, я не могу ходить по территории особняка без Риккардо, ты контролируешь каждый мой вздох... А сейчас просто разрешаешь? Как в тебе уживается этот контроль и эта милость? В кого ты такой... бесчувственный, Алессандро?

Он долго молчал, глядя в свою чашку, словно гипнотизируя темную жидкость. Когда он заговорил, его голос был сухим и безжизненным:

— Это всё из-за старого Артура. Он не воспитывал меня — он вытравливал из меня человека. С тех пор, как я научился держать нож, я учился только одному — убивать. Быстро, эффективно и без лишних мыслей. Артур считал, что такие вещи, как искусство или танцы — это мусор, размягчающий волю. Он учил, что если ты не чувствуешь своей боли, то не почувствуешь и чужой.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Я подалась вперед, вглядываясь в его резкие скулы.

— Но Артур... он ведь был чужим. Почему ты вообще оказался у него? — Голос мой сорвался на шепот. — Как же твоя семья, Алессандро? Где они были, пока он ломал тебя? Где твоя мать? Почему никто не пришел за тобой? Где они сейчас?

Мир на мгновение замер. Я увидела, как его зрачки сузились, а челюсть сжалась. Лицо Алессандро в одну секунду превратилось в ледяную маску. Его пальцы, сжимавшие чашку, побелели.

— Я не буду об этом говорить, — отрезал он. Его голос вибрировал от скрытой угрозы.

— Но почему? — я не отступала, чувствуя, что нащупала рану. — Ты разрешил мне балет, ты открываешься мне... Скажи правду! Неужели ты совсем один? Кто тебя предал?

— Я сказал — не буду! — Его крик взорвался в пространстве кухни, заставив меня вздрогнуть. Фарфор на столе жалобно звякнул.

Алессандро резко вскочил, и стул с грохотом отлетел назад. Его лицо исказилось от ярости, которую он больше не мог прятать за маской благодетеля.

— Никогда не лезь в эти дела, София. Никогда больше не спрашивай меня о таком! — прошипел он, глядя на меня сверху вниз так, будто я была его врагом.

Он развернулся и вылетел из кухни. Я слышала его тяжелые шаги на лестнице, а потом — оглушительный хлопок двери.

Я осталась сидеть в тишине кутаясь в его пиджаке, а в голове крутилась только одна мысль: та папка.

Я вспомнила тот день в его кабинете, когда я только потянулась мышкой к той папке на его мониторе, и он возник за моей спиной так внезапно, словно из ниоткуда. Его взгляд тогда был таким же, как сейчас — защищающим тайну, которая всё еще кровоточит.

Теперь я знала наверняка: в этой папке спрятано то, что он защищает яростнее, чем свою империю. Ответ на вопрос, почему он стал таким. И я намерена этот ключ забрать. Любой ценой.

Мой тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚