Глава 5

София

За кулисами театра «Арджентина» время завязалось в тугой, удушливый узел. Воздух здесь был особенным — тяжелым, перенасыщенным запахами канифоли, пролитого лака для волос, талька и той едва уловимой металлической нотки адреналина, которая всегда сопровождает большой страх.

Для кого-то это были просто запахи, но для меня это был аромат жизни, к которой я шла долгие годы сквозь стертые в кровь пальцы и бесконечные репетиции.

— Софи, дыши! Ты задерживаешь дыхание уже минуту, — Белла лихорадочно возилась с моими пуантами. Её пальцы в тонких митенках летали, затягивая атласные ленты вокруг моих щиколоток с такой силой, что я чувствовала пульсацию крови.
— Парижская комиссия уже в центральной ложе. Среди них сам Жан-Поль Готье от мира балета.
И, Соф... там сидит кто-то еще. Весь партер шепчется. Какой-то высокопоставленный гость, прибыл под усиленной охраной. Говорят, это кто-то из «верхушки» теневого Рима. Его лицо скрыто тенью, но аура... Боже, даже через занавес чувствуется этот холод.

Я посмотрела в высокое зеркало в золоченой раме. Мое отражение казалось мне чужим, почти неземным. Лазурный шелк корсета облегал ребра так плотно, что каждый вдох превращался в маленькую победу над материей. Корсет был расшит вручную тысячами страз Swarovski и мельчайшим серебряным бисером, который вспыхивал под лампами гримерки, словно мириады звезд в ночном небе над Средиземным морем. Голубая пачка, многослойная и невесомая, колыхалась от малейшего сквозняка, напоминая пену прибоя.

Моя кожа сияла, волосы были уложены волосок к волоску. Сегодня я была совершенством. Чистая красота, за которой не было видно ни капли усталости.

— Париж ждет тебя, — прошептала Белла, сжимая мои ледяные ладони. — Мы с тобой так долго к этому шли. Поэтому. Танцуй так, будто от этого зависит само твое существование.

— Девушки! — рявкнул распорядитель сцены, господин Бернарди, нервно теребя свои карманные часы. — Десять минут до выхода! По местам!

Я вздрогнула и вдруг с ужасом осознала: у меня нет запасных пуантов. Те, что на мне, казались слишком мягкими для финального прыжка, а на кону стояло слишком много.

— Черт! Белла, запасная пара! Я оставила их в малой гримерке, когда мы бегали проверять костюмы для спектакля. Я мигом! — не слушая возгласов подруги, я подхватила тяжелую юбку и вылетела в коридор.

Коридоры театра напоминали лабиринт — узкие, извилистые, залитые приглушенным янтарным светом бра. Я бежала, стараясь не задевать пачкой стены, чувствуя, как внутри всё сжимается от необъяснимого предчувствия. На повороте к гостевой зоне, где обычно прогуливались самые богатые гости Рима в антрактах, я на полной скорости врезалась в кого-то.

Удар был таким жестким, что из легких выбило весь воздух. Я почувствовала, как мои атласные пуанты скользят по натертому до зеркального блеска паркету. Мир накренился. Я уже видела, как ударяюсь лицом о пол, разрушая весь грим и свою карьеру... но упасть мне не дали.

Две сильные ладони, обтянутые безупречной черной кожей перчаток, мертвой хваткой вцепились в мои плечи. Хватка была стальной, неоспоримой, почти болезненной. Я вскинула голову, судорожно глотая воздух.

Передо мной стоял мужчина, который казался самой ожившей тенью. Черное кашемировое пальто было наброшено на его широкие плечи, под ним — безупречно скроенный костюм, который стоил дороже всего этого театра вместе с его историей.

Но лицо... Его лицо было пугающим в своей статичной, суровой красоте. Резкие скулы, прямой нос и глаза — темные, глубокие, как расплавленное серебро. В них не было сочувствия, только ледяной, почти физически ощутимый интерес.

— Осторожнее, — его голос был низким бархатом с пугающим рокотом власти. — Было бы прискорбно, если бы такое сокровище разбилось еще до начала спектакля.

Я замерла, не в силах пошевелиться. От него пахло горьким табаком, сандалом и чем-то острым — так пахнет оружейное масло или сталь перед боем. Этот запах был чужим для театра, он принадлежал другому, гораздо более жестокому миру.

— Простите... я... я очень спешу, — пробормотала я, пытаясь отстраниться, но его ладони только плотнее сжались на моих предплечьях.

Он смотрел на меня так, будто видел насквозь, вытравливая из головы все мысли. Его взгляд медленно и жадно скользил по моему лицу, задерживаясь на губах, а затем опускался ниже, к переливающейся ткани корсета. В этом взгляде было что-то пугающее и одновременно гипнотическое — смесь дикого интереса и уверенности, от которой по коже пробежал холод. Казалось, он не просто разглядывает меня, а запоминает каждую деталь, каждое движение, словно нашел то, что искал всю свою жизнь. Между нами повисло такое напряжение, что воздух стал густым, а я застыла, не в силах даже дышать под этим пристальным, темным взором

— Идите, — произнес он, медленно разжимая руки. Каждое слово весило тонну. —Сегодня ваш триумф, не так ли? Не позволяйте волнению всё испортить. Танцуйте так, чтобы вас невозможно было забыть.

Я не смогла вымолвить ни слова. Схватив пуанты со скамьи за его спиной, я бросилась назад, чувствуя кожей, как его тяжелый, властный взгляд прожигает мне спину до самых лопаток.

Свет софитов ослепил меня в ту же секунду, как я выпорхнула на сцену. Музыка Чайковского заполнила пространство, вытесняя из головы образ мужчины в черном.

Когда оркестр взял первые нежные аккорды, пространство за пределами сцены перестало существовать. Софиты вспыхнули, превращая деревянный настил в искрящуюся водную гладь.

Наш дуэт назывался «La Rencontre du Ciel et de l'Océan» — встреча неба и океана.

Белла в своем белоснежном одеянии была само совершенство. Она двигалась мягко и невесомо, олицетворяя собой легкое облако, парящее над водой. Её порт-де-бра были текучими, руки плавно разрезали воздух, словно крылья белой птицы в предрассветном тумане.

Я же была её отражением, самой душой стихии. Моя лазурная пачка, состоящая из десятков слоев тончайшего фатина, колыхалась при каждом моем движении, создавая иллюзию набегающей на берег волны.

Мы сошлись в центре сцены, соединяясь в синхронном адажио. Холодный лазурный шелк моего корсета плотно прилегал к телу, а тысячи страз Swarovski ловили каждый луч света, рассыпая вокруг нас миллионы серебряных бликов.

Когда я поднималась на пуанты, я чувствовала себя частью природы — мощной и одновременно бесконечно хрупкой. Белла подхватывала мои движения, мы кружились, и шелест наших юбок сливался в единый звук, удивительно похожий на тихий, умиротворяющий рокот прибоя.

В середине партии, выполняя серию стремительных пируэтов, я на долю секунды зафиксировала взгляд на центральной ложе.

Там, в густой тени тяжелых бархатных штор, неподвижно замер темный силуэт. Он подался вперед, положив руки на край ложи, и свет софитов едва золотил край его воротника и пальцы в черных перчатках. Его взгляд пробивал темноту насквозь. В нем не было привычного восторга толпы — только глубокое, почти молитвенное внимание.

Он следил за каждым изгибом моей спины, за каждым вздохом, заставлявшим бисер на корсете дрожать. В этом безмолвном трепете было столько силы, что по моей коже пробежала теплая дрожь. Казалось, во всем огромном зале я танцевала лишь для него одного.

Финальный аккорд прозвучал торжественно и чисто. Мы замерли в глубоком, изящном реверансе: Белла склонилась в поклоне, похожая на спящую лебедь, а я едва коснулась пальцами пола. Зал взорвался. Зрители вскакивали с мест, оглушая нас криками «Браво!», а сцена в считанные секунды скрылась под ковром из нежных лепестков роз и лилий.

После спектакля в гримерке царил хаос.
— Результаты через неделю, но вы — лучшие! Париж уже шепчет ваши имена! — кричала наша наставница, обнимая нас обеих.

Я дождалась, пока все уйдут. Тело требовало покоя, каждая мышца ныла от напряжения. Я медленно сняла расшитый корсет, чувствуя, как кожа наконец дышит. Переодевшись в свой любимый велюровый костюм цвета пудры, я собрала сумку. Ткань костюма была мягкой и уютной, она дарила ложное чувство безопасности.

Внезапно тишину гримерки разорвал резкий звонок телефона. Это была Белла.

— Софи... боже, Софи, ты это видела? — голос подруги дрожал, она едва сдерживала истерику.

— Что случилось, Белла? Я только переоделась.

— Кристиан... — она всхлипнула. — Его убили, Соф! По новостям уже передали... Это было ужасно. Говорят, он пропал, а потом его тело нашли на одном из заброшенных складов.

Телефон едва не выпал из рук. Кристиан. Мой бывший, который превратил последний месяц в ад. Я никому не призналась, просто молилась, чтобы он исчез из моей жизни.
И вот теперь он мертв.

— Я... я перезвоню, — пробормотала я, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.

Я обернулась и замерла. На моем столике, прямо в центре, среди букетов, появилась коробка. Черная, обтянутая дорогой матовой кожей, перевязанная тяжелой алой лентой.

Изначально я подумала, что это подарок от очередного тайного поклонника — после премьеры их всегда было много. Красивый жест, дорогая упаковка... я даже улыбнулась на мгновение, надеясь на что-то прекрасное, что скрасит этот ужасный вечер.

Трясущимися пальцами я потянула за край ленты. В нос тут же ударил приторный, густой металлический запах. Коробка открылась с негромким шорохом.

Мир внутри меня просто рассыпался в прах.

Мой «поклонник» прислал мне не украшения.
Внутри, на белоснежной атласной подкладке, лежала отрезанная человеческая кисть. А рядом — два человеческих глаза, застывших в вечном, немом ужасе. Они смотрели на меня, отражая свет ламп гримерки.

Я отпрянула, едва не повалив зеркало. Крик застрял в горле комом. Под кистью лежала небольшая карточка из плотной черной бумаги. Изящный почерк, серебряные чернила:

«Никто не смеет так смотреть на тебя и касаться того, что принадлежит мне. Это цена его неосторожности. Я очистил твой мир от этой грязи, мой лебедь.
Мы скоро встретимся.
Твой А.»

Меня затрясло. Этот человек знал. Он видел всё. Он следил за каждым моим шагом, за каждым взглядом, брошенным в мою сторону. Кристиан был чудовищем, но тот, кто прислал коробку, был богом в своем безумии.

— Марко? Антонио? — позвала я, выходя в коридор. Моя охрана должна была ждать у двери.

Вместо ответа я услышала тишину, от которой заложило уши. Я прошла несколько метров и замерла. Марко и Антонио лежали на полу в неестественных позах. Они были без сознания. Над ними возвышались трое мужчин в темной одежде. Один из них — огромный, с холодным взглядом и глубоким шрамом через всё лицо, — лениво перехватил рукоять ножа.

Я вскрикнула и бросилась к запасному выходу, но путь преградил Он. Тот самый незнакомец в черном пальто, чей взгляд я ощущала на себе во время всего спектакля. Сейчас, в узком коридоре, он казался еще выше и опаснее.

— Помогите! — я вцепилась в рукава его дорогого кашемирового пальто, мои пальцы дрожали. — Мои люди... на них напали! Сделайте что-нибудь! Пожалуйста!

Я умоляла его, видя в нем свою последнюю надежду. Он был похож на влиятельного гостя, на человека, который может остановить этот хаос. Но мужчина не шелохнулся. Он медленно накрыл мои ладони своими — его руки были огромными и обжигающе теплыми.

Он не выглядел удивленным. Он не собирался звать на помощь. Он просто смотрел на меня, и в глубине его зрачков вспыхнуло что-то пугающе знакомое.

Он наклонился к моему уху, и я почувствовала аромат сандала и стали. Его голос был низким бархатом, от которого внутри всё заледенело:

— Не бойся. Эти парни со мной. Они не причинят тебе боли, если ты будешь умницей.

Мир вокруг меня пошатнулся. «Они со мной»... Эти слова ударили сильнее, чем если бы он меня ударил. Я поняла, что сама прибежала в ловушку. Я просила спасения у того, кто только что разрушил мою жизнь.

— Кто вы?! Пусти меня! — я попыталась вырваться, забилась в его хватке, как пойманная птица, но он притянул меня к себе, прижимая к своему твердому телу.

В ту же секунду я почувствовала резкий укол в шею. Жгучая боль, а затем — волна неестественного холода, разливающаяся по венам.

— Спи, мой лебедь, — прошептал он, и это был последний звук, который я запомнила. — Теперь ты со мной.

«Мой лебедь», эта фраза прокручивалась в моей голове. Я попала в клетку к монстру, который теперь распоряжался моей жизнью.

Мир поплыл. Ноги стали ватными, я почувствовала, как он подхватывает мое обмякшее тело, не давая упасть на грязный пол коридора. Запах его парфюма стал последним, что я осознала перед тем, как окончательно провалиться в бездну.

Сознание возвращалось клочками, как рваные облака после шторма.
Ровный гул мотора. Мягкая вибрация дорогого авто. Я чувствовала, что моя голова покоится на чем-то твердом и теплом. Это было плечо. Его плечо. Я попыталась открыть глаза, но веки весили по пуду.

— Мы почти на месте, Дон, — раздался впереди тихий голос водителя.

— Хорошо. — коротко кинул мужчина.

Сквозь тяжелый туман я почувствовала движение. Чьи-то пальцы — сильные, с грубоватой кожей — коснулись моего лица, осторожно убирая золотистый локон, прилипший к губам. Это прикосновение было странным: в нем чувствовалась скрытая мощь, но само движение было удивительно бережным. Я отчаянно хотела оттолкнуть его, закричать, но транквилизатор превратил тело в свинец. Это походило на сонный паралич: я всё чувствовала, но не могла даже пошевелить рукой. В том, как его ладонь на секунду задержалась на моей щеке, было что-то пугающе окончательное. Прежде чем сознание снова погасло, я успела понять — теперь моя жизнь полностью в его руках.

Когда я открыла глаза во второй раз, вокруг была абсолютная, звенящая тишина. Я лежала на огромной кровати, утопая в шелковых простынях жемчужного цвета.

Комната была великолепна: высокие потолки с золоченой лепниной, антикварная мебель из темного дерева, тяжелые портьеры, не пропускающие ни единого звука снаружи. Это была комната мечты, если бы она не была моей тюрьмой.

Я резко села, борясь с накатывающей тошнотой и головокружением. Велюровый костюм был на мне, но я была босая.

Я бросилась к панорамному окну. Второй этаж.
Внизу расстилался безупречный парк, утопающий в тени кипарисов, но за этой красотой угадывался строгий порядок. Высокая каменная ограда, поросшая плющом, надежно скрывала поместье от посторонних глаз, а на гравийных дорожках то и дело мелькали молчаливые фигуры людей в черном. Это была не просто вилла. Это была неприступная крепость, роскошный замок, полностью отрезанный от остального мира.

Я подбежала к массивной дубовой двери и со всей силы дернула ручку. Заперто.

— Откройте! — я начала бить по двери кулаками, не жалея рук. — Выпустите меня! Где я?! Вы знаете, кто мой отец?! Мои родные найдут вас и сотрут в порошок!

Я кричала, пока голос не сорвался на хрип. Отчаяние накрыло меня с головой. Я обернулась и увидела на тумбочке стакан воды и вазу с голубыми гортензиями. Точно такими же голубыми, как мой сценический костюм. Он предусмотрел даже это.

Я подошла к огромному зеркалу в углу. Глаза были красными от слез, лицо — мертвенно-бледным. Трудно было осознать, что я одна, в ловушке у человека, который так расчетливо превратил мой триумф в мой личный ад.

Я бессильно опустилась на кровать, обхватив плечи руками; тишина этого роскошного дома давила так сильно, будто стены начали медленно сжиматься вокруг меня.

Внезапно замок щелкнул. В мертвой тишине этот звук показался оглушительным пушечным выстрелом.

Я мгновенно вскочила с кровати, отступая вглубь комнаты. Сердце колотилось в самом горле, я сжала кулаки, готовая защищаться чем придется, хотя в руках не было ничего, кроме собственного страха.

Я ожидала увидеть его — высокого мужчину с тяжелым взглядом, — но дверь открылась, и на пороге появилась невысокая женщина лет пятидесяти в строгом закрытом платье

На ней было строгое серое платье и безупречно накрахмаленный белый фартук. В руках она держала тяжелый серебряный поднос, от которого исходил умопомрачительный аромат запеченной рыбы и пряных трав. Она двигалась бесшумно и уверенно, словно заходила в эту комнату тысячи раз.

— Добрый вечер, синьорина, — голос женщины был сухим и лишенным каких-либо эмоций. — Меня зовут Клара. Я буду следить за вашим комфортом. Хозяин распорядился, чтобы вы поужинали. Вам нужны силы.

Она поставила поднос на круглый столик у кровати. Рядом с тарелкой стоял бокал с прозрачной водой и небольшая пиала с нарезанными фруктами.

— Выпустите меня, — мой голос охрип от крика, но я старалась придать ему твердости. — Вы понимаете, что это похищение? Моя семья...

— Ваша семья сейчас очень далеко, — перебила она, даже не взглянув на меня. Она поправила салфетку на подносе и направилась к выходу. — Поешьте. Хозяин не любит, когда его распоряжения игнорируют.

Дверь закрылась, и я снова услышала этот проклятый звук поворачивающегося ключа. Снова в ловушке.

Я медленно подошла к столу. Еда выглядела великолепно, как в лучшем ресторане Рима. Желудок предательски сжался — я не ела ничего с самого утра, изнуряя себя перед спектаклем. Но едва я протянула руку к вилке, как перед глазами всплыло лицо его и его слова: «Тот, кому ты теперь принадлежишь».

Ярость вспыхнула внутри с новой силой. Каждое блюдо на этом подносе казалось мне отравленным его властью. Он думает, что может купить мою покорность горячим ужином? Что я приму его правила игры только потому, что он запер меня в красивой клетке?

— Подавись своим ужином, — прошептала я в пустоту комнаты.

Я намеренно отодвинула столик подальше, так, что одна из тарелок едва не соскользнула на пол.

Из принципа, из дикого, первобытного желания сохранить хоть каплю контроля над своей жизнью, я решила, что не прикоснусь ни к чему в этом доме.

Ноги едва держали меня. Транквилизатор всё еще бродил в крови, вызывая волны слабости. Я дошла до кровати и рухнула на шелковые простыни. Сил бороться больше не было. Сознание начало путаться, и я, сама того не желая, провалилась в тяжелый, душный сон, в котором по сцене Гранд-Опера вместо меня танцевали тени с глазами цвета расплавленного серебра.

Мой тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚