Глава 29

София

Тьма. Сначала была только она — густая, ватная, пахнущая пылью и чем-то химическим. Мое сознание возвращалось медленно, словно я всплывала из глубокого, грязного колодца. Первый толчок. Второй. Мое тело дернулось, и я почувствовала, как затылок прострелило резкой, пульсирующей болью.

Воздух. Мне катастрофически не хватало воздуха. Я судорожно втягивала его через нос, но ноздри слипались от страха и нехватки кислорода, и каждый вдох казался глотком жидкого, раскаленного свинца, который обжигал горло.

Господи, только не паникуй. София, дыши. Просто дыши через нос, — твердил мне внутренний голос, но сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет наружу.

Я чувствовала, как по виску течет что-то теплое и липкое. Кровь. Она стекала к уху, щекотала кожу, но я не могла даже поднять руку, чтобы вытереть ее. Мои запястья все также были стянуты за спиной пластиковыми хомутами. Они впились в плоть так глубоко, что пальцы уже давно онемели, превратившись в чужие, холодные куски дерева.

Машину подбросило на очередной кочке.

Я заставила себя приоткрыть глаза. Совсем чуть-чуть. Только тонкая щелочка, чтобы он не заметил. Чтобы он думал, что я все еще в глубоком обмороке.

Давид. Я видела его затылок и напряженные плечи. Он сидел впереди, вцепившись в руль так, что костяшки его пальцев были белее снега. Он что-то бормотал себе под нос — бессвязное, яростное, злое. Его движения были дергаными, дикими. Он постоянно оглядывался, дергал зеркало заднего вида, и я видела в его глазах не просто гнев. Это было безумие. Безумие человека, который знает, что его зажали в угол, но все еще надеется перегрызть глотку охотнику.

— Сука... сука... сука... — шипел он, и этот шепот был страшнее любого крика. — Тебе не достанется ничего, Риццони. Ни-че-го.

Я перевела взгляд на зеркало со своей стороны. Уличное освещение мелькало снаружи рваными вспышками, выхватывая из темноты куски дороги. И вдруг... мое сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что в ушах зашумело.

Там, позади нас, сквозь пелену поднятой пыли и ночной мгле, горели фары. Хищный, приземистый силуэт черного Астона.

Алессандро.

Это был он. Я знала это каждой клеточкой своего тела. Это был его ритм, его манера вождения — агрессивная, уверенная, неотвратимая. Он не отступил. Несмотря на весь этот ад — он был здесь.

Я смотрела на этот свет, и слезы, которые я так долго сдерживала, все-таки брызнули из глаз. Они текли по щекам, затекая под край скотча, щипая кожу, но это были не слезы отчаяния.

Он пришел за мной. Алессо пришел.

— Сука! Не сдох! Не сдох же, тварь! — Давид сорвался на визг. Его голос, обычно вкрадчивый и высокомерный, теперь напоминал скрежет ржавого железа. Он со всей силы ударил по рулю, и машина испуганно вильнула.

Мы должны были ехать к Фьюмичино. Давид бредил этим самолетом последние дни. Он обещал мне Колумбию, обещал, что я забуду Рим как страшный сон, что я стану его трофеем в джунглях, где никто не найдет нас. Колумбийское небытие — вот что он мне готовил. И я, задыхаясь под слоями скотча, почти смирилась с тем, что аэропорт станет моей последней точкой связи с прежним миром.

Но Алессандро... он спутал все карты.

Он снова посмотрел на меня через зеркало, и я замерла, боясь даже дышать. Заметил? Понял, что я пришла в себя?

— Очнулась, Софи? — его голос вдруг стал приторно-сладким, от чего по моей спине пробежал ледяной холод. — Не бойся. Я просто хочу, чтобы ты видела финал. Чтобы ты видела лицо своего обожаемого Алессандро, когда он поймет, что проиграл.

Я смотрела в его глаза в зеркале — расширенные зрачки, лихорадочный блеск. В голове пульсировала мысль: Алессандро, пожалуйста, будь осторожнее. Он не в себе. Он готов на все.

Давид внезапно нажал на тормоз так резко, что я едва не скатилась на пол. Визг резины заложил уши. Нас занесло, заднюю часть машины кинуло влево, но Давид мертвой хваткой вцепился в руль и вывернул его вправо. Мы ушли с трассы, ведущей к аэродрому. Машина с грохотом прыгнула на разбитую техническую дорогу, заросшую сухой травой и заваленную строительным мусором.

— Думаешь, я дурак, Алессо?! — орал Давид, хотя Алессандро не мог его слышать. — Думаешь, я дам тебе зажать меня на взлетной полосе? Там твои люди, там копы, там открытое пространство! Нет, мой дорогой друг... нет. Пойдем в другое место.

Он знал эти места. Старые пирсы технического сектора порта. Место, где Рим заканчивается и начинается грязь, ржавчина и холодная вода. Место, где Алессандро не сможет его окружить, где каждый угол — это ловушка, а за спиной — только море.

Начался настоящий кошмар. Машину швыряло на ухабах так, что я чувствовала каждый удар подвески своим телом. Голова, и без того раскалывающаяся после удара, теперь просто пылала. Я лежала на боку, прижатая к заднему сиденью, и пыталась не потерять сознание от тошноты.

И вдруг, при очередном прыжке на кочке, я почувствовала что-то на полу, прямо у моих ног. Что-то холодное и твердое.

Я замерла, прислушиваясь. Давид продолжал бесноваться за рулем, выжимая из мотора все возможное. Он не смотрел назад. Я медленно, стараясь не производить лишнего шума, потянулась пальцами ног вниз. Коснулась. Острое. Очень острое.

Это был кусок стекла. Должно быть, когда они разбивали окно в машине или когда меня заталкивали сюда, один крупный осколок бокового стекла залетел под сиденье.

Это был мой шанс. Мой единственный, крошечный, безумный шанс.

Превозмогая жуткую тошноту и головокружение, я начала медленно сползать с сиденья. Каждый сантиметр давался с трудом. Я боялась, что Давид увидит мое движение в зеркале, поэтому двигалась только тогда, когда машину трясло на очередной рытвине.

Наконец, мои связанные за спиной руки коснулись пола. Пальцы нащупали холодную, режущую грань осколка. Я едва не вскрикнула — скотч на губах сдержал звук, превратив его в глухое мычание. Осколок полоснул по коже, я почувствовала теплую струйку крови, побежавшую по ладони.

Но мне было плевать.

Я прижала пластиковую стяжку к самому острому краю. И начала пилить.

Это было невыносимо. Мои мышцы ныли, плечи выкручивало от неудобной позы, а боль от порезов на пальцах становилась всё острее. Но я пилила. Сцепив зубы под лентой скотча, я двигала запястьями вверх-вниз. Сантиметр за сантиметром.

Давай же, Софи, давай! — умоляла я себя.

Я услышала этот звук. Тихий, едва различимый в реве мотора — «кх-кх-кх». Пластик начал жалобно скрипеть. Хомут поддавался. С каждым движением я чувствовала, как надежда, тонкая, как нить, начинает крепнуть внутри меня. Осколок стекла стал моим продолжением, моей единственной связью с реальностью, где я не была просто вещью в багажнике безумца.

Машина внезапно вылетела на открытое пространство. Пыль немного улеглась, и я увидела в окне огромные, призрачные тени. Мы влетели в зону портовых складов и технических ангаров, прилегающих к аэропорту.

И тут небо над нами буквально раскололось.

Огромный грузовой лайнер заходил на посадку. Он пронесся так низко, что его прожекторы ослепили меня даже сквозь грязное стекло. Грохот турбин был такой неописуемой силы, что машина задрожала, а у меня в голове словно взорвалась граната. Казалось, перепонки сейчас просто лопнут. Воздух в салоне завибрировал, наполняясь тяжелым, жирным запахом авиационного керосина.

Этот запах смешивался с соленым, йодистым ароматом моря. Мы были совсем близко к воде.

Давид крутил руль как сумасшедший, пролетая между ржавыми контейнерами. Он искал тупик. Он искал место для финальной сцены.

Впереди показался обрыв. Старый бетонный пирс, уходящий в темноту Тирренского моря. Там не было ограждений, только выщербленный бетон и причальные тумбы, похожие на обрубки пальцев великана.

Давид резко ударил по тормозам. Машину занесло, она остановилась в паре метров от края. Дальше была только бездна — черная вода, в которой отражались огни взлетной полосы вдалеке.

— Приехали, куколка, — прохрипел Давид. — Конечная остановка.

Он заглушил мотор, и в наступившей тишине, нарушаемой только далеким гулом самолетов и плеском волн, я отчетливо услышала, как заскрипела дверь его машины.

Я в последний раз рванула запястья. Пожалуйста, ну же! Пластик почти сдался, я чувствовала, что стяжка держится на честном слове, но времени не осталось.

Дверь рядом со мной распахнулась. Холодный морской воздух ворвался в салон, принося с собой запах соли и гнили. Давид не церемонился. Он схватил меня за лодыжки и рывком вытащил из машины. Я ударилась бедрами о край порога, и из моих глаз снова брызнули слезы.

Он поставил меня на ноги, но я не могла стоять — затекшие ноги подкашивались. Тогда он просто обхватил меня за талию и потащил к краю пирса.

— Вставай! Вставай, дрянь! — рычал он мне в ухо.

Его рука, грубая и потная, вдруг зарылась в мои волосы. Он сжал их так сильно, что кожа на черепе натянулась. Он дернул мою голову назад, заставляя меня запрокинуть лицо к ночному небу.

Это было больно. Очень больно. Я чувствовала, как скотч на моем лице натянулся, когда челюсть непроизвольно открылась в попытке закричать. Но крика не было. Было только жалкое, приглушенное мычание. Я чувствовала, как под лентой, на моих губах, скапливаются слезы ярости и бессилия.

Я видела звезды над собой, видела огни самолетов, заходящих на посадку, и чувствовала себя самым одиноким существом во вселенной.

Давид прижался ко мне со спины. Я почувствовала холодный, тяжелый металл у своего виска. Ствол пистолета был ледяным, и это прикосновение окончательно отрезвило меня.

— Ну где же он? Где твой герой? — Давид тяжело дышал, его сердце колотилось о мою спину. — Сейчас он приедет. Он увидит нас. И он поймет, что его власть закончилась здесь, на этом куске бетона.

Он чуть ослабил хватку на моих волосах, но ствол пистолета все так же давил на висок.

— Смотри, София! — выплюнул он, указывая свободной рукой в сторону дороги, по которой мы только что прилетели. — Смотри внимательно! Сейчас твой рыцарь придет на свою казнь. И ты будешь первой, что он увидит, прежде чем я вышибу ему мозги. Или тебе. Я еще не решил, кто из вас умрет первым.

Я смотрела в темноту, туда, где вот-вот должны были появиться огни Астона. Мое сердце замерло. Внутри меня все кричало: Уезжай, Алессандро! Не подходи! Это ловушка!

Но я знала — он придет. Он не может не прийти. И этот безмолвный крик под слоями скотча разрывал меня на части изнутри. Я сжала кулаки за спиной, чувствуя, как осколок стекла все еще зажат в моих пальцах. Хомут почти прорезан. Почти.

— Он идет, — прошептал Давид, и я увидела первый отблеск фары вдали. — Смерть идет, София. И она выглядит чертовски красиво в свете посадочных огней.

Я закрыла глаза на мгновение, молясь только об одном: чтобы Алессандро увидел в моих глазах не страх, а предупреждение. Чтобы он был быстрее. Чтобы он выжил. Потому что если он умрет здесь из-за меня, этот мир перестанет иметь смысл.

Черный Астон Мартин замер в двадцати метрах от нас. Двигатель, который еще секунду назад рычал, как раненый зверь, внезапно затих. Наступила тишина. Такая густая и тяжелая, что я слышала, как в моих ушах пульсирует кровь.

Дверь открылась. Тяжело, со скрипом, словно ей тоже было больно.

И из этой пыли, из этого серого марева вышел он. Алессандро.

Мое сердце просто перестало биться на мгновение. Я смотрела на него и не узнавала. Он выглядел как человек, который только что прошел через все круги ада и вернулся обратно, чтобы забрать свое. Его дорогая рубашка, всегда такая безупречная, была изорвана в клочья, на плече виднелся страшный след от ожога — ткань вплавилась в кожу, почерневшая и обугленная. Лицо... боже, его прекрасное лицо было залито кровью и копотью. Темная дорожка запекшейся крови тянулась от виска к подбородку, маскируя его черты.

Но глаза. Эти глаза я узнала бы из тысячи.

В них было то, от чего воздух вокруг него, казалось, начинал вибрировать и искриться. В них была такая невозможная, отчаянная концентрация любви ко мне и ледяной, беспощадной смерти для Давида, что мне стало страшно. Алессандро не кричал. Он не поднимал пистолета. Он просто шел к нам по разбитому бетону пирса. Шел спокойно, ровно, подставив свою грудь под дуло пистолета Давида. Он был открыт для выстрела, он был абсолютно беззащитен и в то же время невероятно опасен.

Каждый его шаг отдавался во мне дрожью. Остановись, Алессо. Пожалуйста, он убьет тебя, — кричало все внутри меня, но губы были намертво запечатаны скотчем.

Давид рядом со мной зашелся в истерическом крике. Он орал какие-то гнусные оскорбления, его голос срывался на визг, слюна летела изо рта, а рука, сжимающая пистолет у моего виска, ходила ходуном.

— Стой там, ублюдок! Я клянусь, я разнесу ей голову! — вопил Давид. — Ты думаешь, ты герой?! Ты ничто! Ты проиграл!

Я поняла: это мой единственный шанс. Давид был слишком увлечен своей яростью, слишком напуган этим спокойным, идущим на него мертвецом.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли искры. Осколок стекла, который я все это время сжимала в онемевших пальцах, почти прорезал пластиковую стяжку. Осталась последняя ниточка. Я рванула запястья в разные стороны с такой силой, на которую, казалось, не была способна.

Хруст.

Пластик лопнул. Но цена была страшной. Края хомута, острые и жесткие, глубоко вошли в мое мясо, разрезая кожу на запястьях до крови. Я почувствовала, как по рукам потекло что-то горячее и липкое, но боли не было — была только дикая, первобытная радость. Свободна.

Я медленно, стараясь не привлекать внимания Давида, подняла дрожащую руку к лицу. Мои пальцы коснулись края скотча. Липкая лента въелась в кожу так, словно стала частью меня.

Я глубоко вздохнула через нос, набрала в легкие побольше воздуха и... рванула.

Мир на мгновение погас. Боль была такой острой, такой ослепляющей, что мне показалось, будто я сняла кожу вместе с лентой. Я почувствовала, как на губах выступила кровь, как горит все лицо, словно к нему приложили раскаленное железо. Но вместе с этой болью пришло то, чего мне так не хватало — кислород.

Я выдохнула. Громко. Всхлипывая. Я жадно глотала ртом соленый морской воздух, чувствуя вкус собственной крови на языке. Скотч упал на бетон, бесполезный кусок пластика.

Я могла дышать. Я могла говорить.

Давид на секунду замер, ошарашенный моей дерзостью. Он не ожидал, что его «сломленная кукла» найдет в себе силы на такой поступок. Он сильнее вцепился в мои волосы, дергая голову назад, но было уже поздно.

Алессандро застыл в нескольких метрах. Его взгляд переместился на мои окровавленные руки, на мое содранное лицо. Я видела, как его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Его пальцы на мгновение дернулись, он едва сдерживался, чтобы не броситься вперед и не разорвать Давида голыми руками.

— Алессандро, не подходи! — выкрикнула я.

Мой голос прозвучал странно — надтреснуто, сипло, но в нем была твердость, которой я сама от себя не ожидала. Я видела, как Алессо вздрогнул.

— Софи... — прошептал он.

В этом коротком слове было столько всего: облегчение, невыносимая мука, нежность и страх за меня. Его голос надломился. Это имя, произнесенное им, было единственным, что еще удерживало его на месте, что не давало ему превратиться в того зверя, которым он был внутри.

Давид вдруг зашелся коротким, лающим смехом. Это был смех человека, который окончательно сошел с ума. Он потянул меня еще дальше, к самому краю.

— О, как трогательно! — прошипел он мне в ухо. — Ромео и Джульетта.

Он прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала каждую пуговицу на его пиджаке. Под моими ногами уже не было ровного бетона — я чувствовала пустоту. Прямо под нами, внизу, в черной бездне, билась о склизкие бетонные сваи ледяная вода. Тяжелые, темные волны с грохотом разбивались о камни, выбрасывая холодные брызги, которые долетали до моих ног.

Я посмотрела вниз, в эту черную пасть моря, а потом снова на Алессандро.

Он стоял на свету, а мы были в тени. Он был моим миром, моим домом, моей жизнью. А здесь, на краю этого проклятого пирса, была только ненависть Давида и холодная глубина.

— Ты думал, ты заберешь ее и все закончится? — Давид приставил ствол к моему уху, и я услышала щелчок взводимого курка. — Нет, Алессандро. Если она не достанется мне, она не достанется никому. Мы сейчас сделаем шаг назад. Вместе. Тебе останется только смотреть, как море забирает твое сокровище.

Я видела, как Алессандро напрягся. Он был готов к прыжку. Он не смотрел на пистолет. Он смотрел только в мои глаза, словно пытался сказать мне что-то важное, на что не хватало времени.

— Давид, отпусти ее, — тихо сказал Алессандро. Его голос стал пугающе спокойным. — Тебе нужен был я. Стреляй в меня. Но оставь Софию.

— Нет, — Давид оскалился. — Я хочу, чтобы ты жил. Чтобы ты жил и каждый день помнил этот момент. Помнишь, как ты говорил, что ты всегда защищаешь свое? Ну так смотри!

Внутри меня что-то оборвалось. Страх, который сковывал мои движения семь дней, вдруг превратился в ледяную решимость. Я знала одну вещь: я не умею плавать. Вода для меня всегда была самым страшным кошмаром. Даже в ванне я чувствовала легкое головокружение, если воды было слишком много. Но сейчас... сейчас умереть от пули или стать причиной смерти Алессандро было в тысячу раз страшнее, чем утонуть.

Я не стала ждать.

— Нет! — выкрикнула я, и этот крик, разорвал ночную тишину.

Я резко, из последних сил, вскинула свои окровавленные руки. Я вцепилась в его кисть, в ту самую, что сжимала тяжелый, холодный пистолет. Давид не ожидал этого. Он думал, я — сломленная кукла, но в этот момент во мне проснулась вся ярость. Я вложила в это движение весь свой вес, всю свою ненависть и отчаяние. Я просто повалилась назад, увлекая его за собой.

Равновесие исчезло. Бетонный край пирса скользнул прочь из-под моих босых ног.

Мы полетели.

Это мгновение показалось вечностью. Воздух со свистом бил в уши, развевая мои спутанные волосы. Я видела небо, видела огни самолетов, и в эту последнюю секунду я увидела его. Алессандро.

Он бросился к краю. Его лицо, искаженное таким жутким, нечеловеческим ужасом, навсегда запечатлелось в моей памяти. Он кричал мое имя, и этот крик был полон такой невыносимой боли, что мне захотелось закрыть уши. Его рука тянулась ко мне, пальцы отчаянно пытались поймать пустоту, в которую я проваливалась.

А потом пришла тьма.

Удар был такой силы, что мне показалось, будто я врезалась в каменную стену. Вода была ледяной, обжигающей, она мгновенно пропитала мою одежду, делая её тяжелой, как свинец.

Я ушла под воду с головой. Мой самый страшный кошмар стал реальностью. Я попыталась вдохнуть, и в легкие тут же хлынула горькая, соленая вода. Боль в груди была невыносимой. Я барахталась, не понимая, где верх, а где низ. Пузырьки воздуха уходили куда-то вверх, а я погружалась всё глубже в эту вязкую, холодную муть.

И тут я почувствовала его. Давида.

Даже на пороге смерти он не отпускал меня. В агонии, в животном страхе перед утоплением, он вцепился в мою шею. Его пальцы давили на горло, лишая меня последних крох кислорода. Мы боролись в этой темной бездне. Я видела его лицо под водой — выпученные глаза, пузыри, вырывающиеся из его рта. Он был похож на демона, который хочет забрать меня с собой в ад.

Я не умру так! Не с ним! — билось в моей голове.

Я начала бить его ногами, извиваться, царапать его руки. Мои запястья горели от соли, раны ныли, но я не останавливалась. Я ударила его коленом в живот, и его хватка на мгновение ослабела. Я рванулась прочь, чувствуя, как его пальцы соскальзывают с моего плеча.

Сквозь мутную толщу воды я увидела, как его силуэт медленно уходит вниз. Он тянулся рукой к чему-то... к пистолету, который он выронил. Но оружие тонуло быстрее него, блеснув в свете прожекторов и исчезнув во тьме. Давид погружался в тишину, его движения становились все более вялыми, пока он не превратился в просто черное пятно в глубине Тибра.

А я... я чувствовала, что силы покидают меня. Одежда тянула вниз, ноги свело судорогой от холода. Я больше не могла бороться. Вода заполняла мой мир, и я начала закрывать глаза, сдаваясь этой черной тишине.

Вдруг поверхность воды надо мной взорвалась. Мощный всплеск, звук, который я услышала даже через толщу воды. Я почувствовала, как чьи-то руки обхватили меня под мышки. Они были горячими даже в этой ледяной воде. Алессандро.

Он прыгнул следом. Не раздумывая, не снимая ботинок, не заботясь о том, что на пирсе могли остаться другие враги. Он просто прыгнул в бездну за мной.

Он вытолкнул меня на поверхность. Я вынырнула, захлебываясь, выплевывая соленую воду и судорожно хватая ртом воздух. Я кашляла, мои легкие горели, а перед глазами все плыло.

— Я здесь! Софи, я держу тебя! — его голос был совсем рядом, прерывистый от напряжения и нехватки дыхания.

Его рука крепко прижала меня к его груди. Я чувствовала ритм его сердца — оно колотилось так же бешено, как и моё.

— Держись за меня! Только не отпускай! — командовал он.

Я вцепилась в его мокрую рубашку, как утопающий в соломинку. Мои пальцы дрожали, я не могла произнести ни слова, только хрипела. Вокруг нас бушевала вода, ревели двигатели самолетов, где-то вдалеке выли сирены, но для меня существовали только его руки.

Он начал грести к пирсу. Это было невероятно трудно — тащить на себе бесчувственную, намокшую женщину, борясь с течением и собственной усталостью. Алессандро тяжело дышал, его лицо было совсем рядом с моим, я видела капли воды на его ресницах и кровь, которая всё еще текла из раны на его виске, смешиваясь с речной водой.

— Почти пришли... Еще немного, любимая... — шептал он, и эти слова давали мне силы не закрывать глаза.

Мы достигли бетонной опоры. Там, в тени пирса, была старая, ржавая железная лестница, покрытая скользкими водорослями. Алессандро ухватился за нижнюю перекладину одной рукой, а другой продолжал удерживать меня на плаву.

— София, слушай меня. Тебе нужно ухватиться за лестницу. Я подтолкну тебя. Сможешь? — он смотрел мне в глаза, и в его взгляде было столько надежды, что я просто не могла его подвести.

Я кивнула, хотя мои руки почти не слушались. Я дотянулась до холодной, шершавой стали перекладины. Металл больно впился в мои израненные ладони, но я сжала пальцы.

Алессандро начал подталкивать меня снизу. Он буквально выталкивал мое отяжелевшее тело вверх, ступенька за ступенькой. Я лезла, чувствуя, как дрожат колени, как каждый дюйм дается с боем.

Наконец, я перевалилась через край пирса и рухнула на жесткий, холодный бетон. Я лежала, распластавшись, не в силах пошевелиться. Холодный ветер тут же обжег мою мокрую кожу, но мне было все равно. Я была на твердой земле. Я дышала.

Я слышала, как Алессандро выбирается следом, как его мокрые ботинки тяжело стучат по металлу лестницы. Его тяжелое дыхание приближалось.

Мы были живы. Мы вырвались из воды, которая едва не стала нашей могилой. Я обернулась. Мое сердце не просто пропустило удар — оно словно превратилось в кусок льда.

Там, в паре метров ниже нас, за скользкую, обросшую ракушками сваю зацепился Давид. Он не утонул. Черная вода Фьюмичино не приняла его, словно сама смерть брезговала этим человеком. Он висел над водой, тяжело дыша, и его лицо... Боже, это была уже не человеческая маска. Это была чистая, концентрированная ненависть. Глаза горели безумием, губы были растянуты в жутком оскале.

Я замерла, не в силах даже вскрикнуть. Мой страх перед водой, которая только что едва не поглотила меня, отступил перед новым, более жутким ужасом.

Давид медленно, с трудом, высвободил одну руку и потянулся к своей лодыжке. Там, под мокрой штаниной, у него была кобура. Я видела, как он достает маленький запасной ствол. Сталь блеснула в свете далеких прожекторов аэропорта.

— Сдохните... вдвоем! — прохрипел он. Его голос был полон воды и злобы, он булькал и клокотал, как у захлебывающегося зверя.

Он поднял пистолет. И я поняла: он целит Алессандро в спину. Прямо туда, где билось сердце человека, который только что спас мне жизнь.

Мир вокруг меня взорвался красками и звуками. Над головой, заглушая все живое, ревел очередной лайнер, уходящий в ночное небо, но для меня в этой секунде наступила звенящая, абсолютная тишина.

Я видела палец Давида на спусковом крючке. Видела, как Алессандро, еще не понимая опасности, пытается окончательно закинуть тело на пирс.

— Алессандро, берегись! — мой крик разорвал легкие.

Я не думала. У меня не было времени на план. Я просто бросилась к нему. Мои ноги скользили по мокрому бетону, я упала на колени, проезжая по камням, но мне было плевать. Я должна была закрыть его. Я должна была стать его щитом, как он был моим все эти бесконечные семь дней.

Алессандро среагировал мгновенно. Это был инстинкт воина, отточенный годами. Услышав мой крик, он не стал оглядываться — он рванулся ко мне, выбрасывая тело вперед, на пирс. Он обхватил меня руками, разворачивая и прижимая к своей груди, пытаясь спрятать под собой.

Выстрел.

Он был негромким — его почти съел рев самолета и шум прибоя. Но для меня этот звук стал оглушительным. Я почувствовала, как тело Алессандро резко содрогнулось в моих руках. Он глухо охнул, и его пальцы, сжимавшие мои плечи, на мгновение судорожно впились в кожу.

Я увидела, как на его спине, прямо под лопаткой, на мокрой, грязной ткани рубашки расплывается темное пятно. Оно росло с пугающей скоростью. Пуля вошла в него, когда он закрывал меня собой.

— Нет... нет, нет, нет! — шептала я, чувствуя, как мир вокруг рушится.

Но Алессандро не упал. Боже, я не знаю, откуда в нем взялись эти силы. Он, не обращая внимания на боль, которая, должно быть, разрывала его изнутри, выхватил свой пистолет. Его рука не дрогнула. Он выпрямился, стоя на коленях, и выстрелил вниз, туда, где за сваю цеплялось это ничтожество.

Один единственный выстрел. Прямо в лоб Давиду.

Я видела, как голова Давида откинулась назад. Его глаза закатились, пальцы разжались, и он с глухим, тяжелым всплеском упал в воду. Черная пучина Тибра сомкнулась над ним, и на этот раз — окончательно. Течение подхватило его тело, унося прочь, в небытие.

Тишина, наступившая после выстрела, была страшнее самой громкой бури. Пистолет выпал из рук Алессандро, с лязгом ударившись о бетон.

— Алессо... — мой голос дрожал.

Он начал медленно оседать. Его силы закончились вместе с последним выстрелом. Я подхватила его, не давая упасть на холодный камень, и мы вместе опустились на колени. Я прижала его голову к своему плечу, обнимая так крепко, как только могла.

Я посмотрела на свои руки. Они были в крови. Его кровь — ярко-алая, пугающе горячая — густыми толчками выходила из раны, смешиваясь с ледяной соленой водой, которая все еще стекала с моего платья. Эта смесь была розовой, призрачной в свете луны, и она пачкала всё вокруг.

— Алессо, нет! Посмотри на меня! — я кричала, срывая голос, пытаясь пробиться сквозь ту пелену, что затягивала его глаза. — Слышишь?! Ты обещал! Ты обещал, что мы вернемся домой! Ты не можешь меня оставить! Не сейчас!

Его дыхание стало тяжелым, свистящим. Каждый вдох давался ему с огромным трудом. Но он все равно пытался улыбнуться. Его рука — тяжелая, влажная — медленно поднялась и коснулась моей щеки. Его пальцы оставили на моей коже красные полосы, смешиваясь с моими слезами.

— Я... нашел тебя... — прошептал он. Его голос был почти неслышен, он тонул в шуме ветра. — София... моя София...

Его веки задрожали и начали медленно закрываться. Лицо, еще минуту назад полное ярости и силы, теперь становилось смертельно бледным, почти прозрачным в свете портовых огней.

— Не закрывай глаза! Смотри на меня! — я трясла его за плечи, захлебываясь слезами. — Алессандро, пожалуйста! Не оставляй меня! Слышишь?!

Где-то вдалеке, разрезая ночь, завыли сирены. Красные и синие огни заплясали на стенах далеких ангаров. Помощь была близко, она уже мчалась по той самой разбитой дороге, но мне казалось, что время остановилось.

Я прижала его голову к своему сердцу, закрыла глаза и зарылась лицом в его мокрую, пахнущую порохом и морем шею. Я качалась из стороны в сторону, баюкая его, как ребенка, и молилась всем богам Рима, о которых когда-либо слышала.

Пожалуйста... только не забирайте его. Возьмите что угодно, только оставьте его мне.

— Живи, — шептала я ему в самое ухо, обжигая его кожу своим дыханием. — Просто живи ради меня.

Сирены выли все громче, свет фар ударил нам в спины, но я не оборачивалась. Я только крепче сжимала его холодную руку, чувствуя, как его пульс под моими пальцами становится все слабее, и молилась, чтобы эта бесконечная, страшная ночь не стала нашей последней. Мы прошли через огонь, воду и кровь. И я не была готова отпустить его теперь, когда мы наконец были вместе на этом холодном, пропитанном смертью пирсе.

Мой тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚