Глава 26

Алессандро

Белый коридор клиники давил на меня сильнее, чем стены любой тюрьмы. Этот стерильный, мертвенный свет выжигал глаза, а запах антисептика забивался в легкие, смешиваясь с густым, металлическим привкусом крови Анубиса. Моя рубашка была насквозь пропитана ею — тяжелой, горячей, уже начинающей подсыхать и стягивать кожу. Я сидел перед дверью операционной, и каждый удар моего сердца отдавался в ушах глухим набатом. Внутри меня, под слоем внешнего ледяного спокойствия, медленно закипала ярость. Холодная, расчетливая, она требовала выхода, требовала крови того, кто нажал на курок.

Я смотрел на свои руки. Они были багровыми. Эта кровь принадлежала единственному существу, которое никогда меня не предавало.

Двери операционной открылись с тихим, почти неуловимым шелестом. Этот звук разрезал тишину коридора, как скальпель. Выкатили каталку.

Мой пес. Мой верный черный рыцарь. Он выглядел пугающе маленьким под нагромождением проводов и трубок. Его мощная грудь, всегда такая широкая и надежная, теперь вздымалась тяжело, рвано, с каким-то свистящим хрипом. Датчики пищали в такт его израненному сердцу — этот звук сводил меня с ума. Анубис был окутан сетью датчиков, а на боку, там, где пуля разорвала плоть, белела огромная повязка, уже начавшая пропитываться красным.

Врач вышел следом, устало стягивая маску. Его лицо было бледным, в глазах читалось изнеможение. Он посмотрел на мои окровавленные руки, потом мне в глаза и невольно отступил на шаг.

— Пуля прошла навылет, Алессандро, — его голос звучал глухо, как из-под земли. — Мы сделали все, что было в человеческих силах. Повреждено легкое, большая потеря крови. Но он боец. Другая собака сдохла бы еще на террасе.

Я подошел к каталке. Коснулся его холодного уха. Анубис не открыл глаз, но его хвост едва заметно дрогнул под простыней. Один раз. Последний знак того, что он слышит меня. Что он еще здесь.

— Я заберу его домой, — мой голос прозвучал как удар хлыста. В нем не было просьбы. Только приказ.

Врач вздрогнул, его губы задрожали.

— Это... это безумие, Синьор. Это смертельно опасно. Он на аппаратах. Его нельзя транспортировать как минимум двое суток. Только завтра к вечеру, в лучшем случае, и то — под полным, ежеминутным наблюдением в условиях стационара.

Я медленно повернул голову к нему. Я чувствовал, как челюсти сжимаются до хруста.

— Ты плохо меня слышал? Я забираю его. Сейчас же.

— Но аппаратура... уход... — забормотал он, вытирая пот со лба.

— Значит, найми лучшего врача в этой проклятой стране, — я сделал шаг к нему, сокращая дистанцию до предела. — Собери оборудование. Выставь счет. Деньги не имеют значения, слышишь? Никакие деньги. Он спас мне жизнь. Он принял на себя пулю, которая предназначалась мне. И я не оставлю его гнить в этой вонючей дыре в одиночестве. Он будет дома. С врачом, с медсестрами, с оборудованием — мне плевать, сколько это стоит.

Врач сглотнул, глядя на пятна крови на моей груди. Он понял, что спорить бесполезно. Что я скорее сожгу эту клинику, чем оставлю Анубиса здесь.

— Хорошо... — выдохнул он. — Я подготовлю реанимобиль и бригаду сопровождения. Но вы должны понимать риск.

— Риск — это если он умрет без меня, — отрезал я, не сводя глаз с пса. — Готовь все. Привезите его в мой особняк. Адрес вы знаете.

Я снова посмотрел на Анубиса. Его дыхание стало чуть ровнее, но он все еще был на грани. Я прижал ладонь к его лбу, чувствуя его слабую искру жизни.

— Держись, мальчик. Мы скоро поедем домой.

Я стоял посреди этого проклятого белого коридора, и эхо моих собственных шагов казалось мне насмешкой. Воздух здесь был мертвым, высушенным кондиционерами, и в нем больше не было ее запаха — тонкого, едва уловимого аромата жасмина и страха, который исходил от нее в последние часы.

— София! — позвал я, и мой голос, сорванный и хриплый, ударился о кафельные стены.

Тишина. Лишь мерное, сводящее с ума гудение ламп и далекий шелест вентиляции. Я обернулся, надеясь увидеть ее хрупкую фигуру, ее растерянный взгляд, услышать, как она тихо произнесет мое имя. Но коридор был пуст. Длинная, стерильная кишка, ведущая в никуда.

Я прошел до самого конца холла, заглядывая в каждый закуток. Заглянул в зал ожидания. Ее не было. Я вытащил телефон и набрал номер.

«Абонент временно недоступен...» — механический женский голос в трубке прозвучал как смертный приговор.

Я набрал еще раз. И еще. И еще раз десять, пока экран не начал жечь пальцы. Внутри, где-то под ребрами, что-то болезненно екнуло и начало медленно, мучительно сжиматься. Холодный пот прошиб спину.

«Неужели она ушла? — эта мысль была ядовитой, она жалила меня, как скорпион. — Неужели бросила меня в этот момент, когда весь мой мир, все, что я строил годами, превратилось в груду пепла?»

Я тряхнул головой, отгоняя это безумие. Нет. Мой лебедь не могла так поступить. Я закрыл глаза и снова увидел ту сцену на террасе: как она, не раздумывая, бросилась ко мне. Как она пыталась закрыть меня своим телом, маленькая, безоружная, готовая принять пулю вместо меня. Она не ушла бы просто так. Она не могла оставить меня здесь одного, истекающего яростью и болью.

Значит, случилось что-то другое. Что-то страшное.

Я не шел — я летел по коридорам клиники. Мои туфли оставляли кровавые следы на белом полу — кровь Анубиса еще не до конца высохла. Охранники в комнате видеонаблюдения даже не успели сориентироваться, когда дверь с грохотом влетела в стену.

— Где камеры? Живо! — рявкнул я так, что у одного из парней выпала из рук чашка с кофе.

Парни в форме, сидевшие перед мониторами, вскочили как ошпаренные. Они знали, кто я. В этом городе мое лицо было синонимом закона, который не прописан в книгах. Один из них, совсем молодой парень с испуганными глазами, узнал меня. Его челюсть мелко задрожала.

— Синьор Риццони... мы... мы не имеем права...

— Плевать я хотел на ваши права! — я схватил его за грудки и впечатал в спинку кресла. — Открывай записи из главного холла за последние двадцать минут. Если через секунду я не увижу свою женщину на экране, я вырву твое сердце и заставлю его съесть. Понял меня?

— Д-да... сейчас... — он застучал пальцами по клавиатуре, промахиваясь мимо клавиш. — Вот... холл... сектор четыре.

Я замер перед монитором, затаив дыхание. На зернистой картинке я увидел себя. Вот я сижу на скамье, раздавленный, закрыв лицо руками. Я выглядел старым и беспомощным, почти засыпающим от запредельного стресса. А рядом она. София.

Она выглядела как привидение в этом белом свете. На записи было видно, как она достает телефон. Ее пальцы дрожали. Она начала с кем-то говорить, и я видел, как меняется ее лицо. Глаза расширились, она прижала ладонь к губам. Ужас. Чистый, неразбавленный ужас исказил ее прекрасные черты. Она с кем-то говорила. О чем? Кто мог позвонить ей в этот час? Она что-то кричала в трубку, а потом, бросив на меня быстрый, полный отчаяния взгляд, сорвалась с места.

— Куда она побежала? — прохрипел я. — Переключай на коридор Б!

Охранник дрожащими руками сменил камеру. Я смотрел, как мой лебедь бежит по пустому переходу. Она летела, почти не касаясь пола, ее волосы разметались по плечам. Но вдруг... она замерла. Прямо посреди коридора.

Я видел, как она заколебалась. Она обернулась назад, туда, где остался я. Она хотела вернуться! Я видел это движение, этот порыв — она не хотела меня оставлять! Она сделала шаг в мою сторону, и в этот момент мое сердце облилось кровью.

— Давай, лебедь, вернись... — прошептал я пересохшими губами, сжимая кулаки до хруста костей.

И в этот самый миг из глубокой ниши, из тени, куда не доставал свет ламп, выросла массивная фигура. Все произошло так быстро, что мой мозг отказывался верить в увиденное.

Чужая, облаченная в черную перчатку рука рывком вылетела из темноты и накрыла ее рот. София не успела даже вскрикнуть. Ее тело судорожно дернулось, она попыталась вырваться, ее маленькие кулачки ударили по плечу похитителя, но это было все равно что бить по скале.

Этот ублюдок был профессионалом. Он подхватил ее под ребра, прижимая к себе, и буквально волоком потащил в боковой проход, где не было камер. Она пыталась упираться ногами, ее туфельки скользили по кафелю, оставляя едва заметные серые полосы... и все. Тьма поглотила ее.

Я стоял, вцепившись в край стола так, что дерево жалобно трещало. В ушах звенело. Перед глазами все еще стоял ее последний взгляд, брошенный в камеру — взгляд, полный мольбы и осознания, что спасения не будет.

Они забрали ее. Прямо у меня под носом. Пока я оплакивал собаку, они украли мое сердце. И я знал, что этот человек не просто случайный похититель. Это был удар в самую цель.

— Назад! — закричал я, ударив ладонью по столу. — Верни на секунду назад! Кто это был?!

Охранник дрожащими руками нажал на паузу и увеличил кадр. Но лицо похитителя было скрыто капюшоном и высокой маской. Были видны только глаза — холодные, пустые, не выражающие ничего, кроме механического исполнения приказа.

В этот момент во мне что-то окончательно сломалось. Та часть меня, которая еще пыталась быть человеком, которая надеялась на мирный исход, просто выгорела дотла. Остался только зверь. Древний, голодный и очень злой.

— Показывай черный ход! Быстро! — рявкнул я так, что охранник подскочил на месте, едва не свалившись со стула. Мой голос больше не принадлежал человеку, это был рык раненого зверя, зажатого в угол.

Экран монитора мигнул, сменив стерильную белизну внутреннего коридора на зернистую, иссиня-черную картинку ночного двора клиники. Там, в слепой зоне под раскидистым деревом, уже стоял он — черный внедорожник с наглухо тонированными стеклами. Мощный, хищный, он ждал свою добычу, не глуша мотор. Из выхлопной трубы шел едва заметный пар.

В ту же секунду из двери черного хода вывалились двое. Тот массивный ублюдок в капюшоне буквально волок Софию за собой. Она не просто шла — она сражалась за каждый сантиметр земли под ногами. На записи было видно, как она извивается, как пытается вонзить зубы в его руку, как ее маленькие кулачки методично бьют по его стальным предплечьям.

— Господи, Софи... — выдохнул я, подаваясь вперед. Я впился ногтями в край стола так, что дерево жалобно затрещало.

Они поравнялись с машиной. Задняя дверца распахнулась, и этот монстр попытался запихнуть ее внутрь. София уперлась руками в раму, я видел, как ее пальцы судорожно цепляются за металл. Она сопротивлялась так отчаянно, что на мгновение похититель замешкался. Она срывала ногти о дверцу, я чувствовал эту боль каждой своей клеточкой, словно это мои пальцы сейчас хрустели о холодную сталь.

А потом все закончилось.

Из передней двери показалась рука. Вспышка металла в свете фонаря — короткая, злая, техничная. Шприц-пистолет. Одно резкое движение, и игла вонзилась ей прямо в шею, в ту самую нежную ложбинку, которую я так любил целовать по утрам.

Тело Софии обмякло мгновенно. Она не упала — она просто вытекла из рук похитителя, превратившись в тряпичную куклу. Ее голова безвольно откинулась назад, рассыпав по плечам темные волосы. Тот ублюдок подхватил ее, безжалостно забросил на заднее сиденье и захлопнул дверь. Внедорожник сорвался с места, взвизгнув резиной, и исчез в темноте. Запись оборвалась статическим шумом.

Я стоял в полной тишине кабинета, и мне казалось, что стены сейчас рухнут на меня. Лица водителя... я так и не увидел его лица. Тонировка была слишком плотной, а ракурс — слишком неудачным.

— Твою мать... — выдохнул я, и этот звук был больше похож на хрип умирающего.

Я прикрыл глаза ладонью, чувствуя, как внутри все выгорает. Я не уберег своего лебедя. Моя маленькая, хрупкая девочка сейчас в руках этих монстров, накачанная какой-то дрянью, напуганная до смерти... а я сидел там, в холле, и считал минуты до конца операции пса. Я позволил им забрать ее прямо у меня под носом.

— Синьор Риццони... — начал было охранник, но я не дал ему закончить.

— Я найду тебя, лебедь, — прошептал я в пустоту кабинета. — И клянусь всеми богами, тот, кто коснулся тебя этой рукой, будет молить о смерти так долго, что успеет забыть свое имя.

Я развернулся и вышел из кабинета, не дожидаясь ответа охраны. Мне нужно было действовать. Прямо сейчас. Пока ее след еще не остыл в этом проклятом, пахнущем смертью воздухе.

Они думали, что сломали меня, подстрелив Анубиса? Нет. Они совершили самую большую ошибку в своей жизни. Они тронули моего лебедя. И теперь я превращу их жизнь в ад, который не снился даже самому дьяволу.

Я вылетел из клиники. Я прыгнул за руль своей машины, и мотор взревел, словно чувствуя мою ярость. Я выжал газ в пол, не дожидаясь, пока откроются ворота клиники до конца — проскочил в узкую щель, едва не содрав краску с борта.

Ночной Рим проносился мимо меня размытыми неоновыми полосами. Я не видел города. Я видел только те несколько секунд записи с камер, которые выжгли мне сетчатку: София, ее тонкие пальцы, судорожно цепляющиеся за холодный металл дверцы, и эта чертова игла, входящая в ее шею. Моя маленькая, хрупкая девочка. Мой лебедь. Она была так напугана, а я... я, великий Алессандро Риццони, сидел в паре десятков метров и тупо смотрел в стену, пока ее увозили в настоящий ад.

Я выжал педаль газа до упора. Мотор взревел, как раненый зверь, и машина рванула вперед, едва не задевая бордюры на резких поворотах. Внутри меня все клокотало от ненависти к самому себе. Я чувствовал себя последним ничтожеством. Каждая секунда промедления была подобна удару ножом в сердце.

Она ведь знала. Она знала, что за ней придут. Тот звонок... она убежала, потому что хотела защитить меня? Или потому что ей угрожали? Я вспомнил ее лицо в последние дни — бледное, осунувшееся, полное тайн, которыми она не решалась поделиться.

— Прости меня, маленькая... — шептал я, сжимая руль так, что кожа на нем стонала. — Прости, что я был так слеп.

Я чувствовал себя последним ничтожеством. Самый могущественный человек в этом городе не смог защитить женщину, которую любил больше жизни. Я пригрел змею где-то рядом, и эта змея нанесла удар в самое сердце.

Когда я влетел на территорию особняка, гравий брызнул из-под колес, как шрапнель. Я даже не заглушил мотор — просто выскочил из машины, оставив дверь распахнутой настежь. Мне было плевать на все. Я ворвался в холл, и охрана отпрянула, увидев мое лицо, перепачканное кровью Анубиса и искаженное яростью. Я не произнес ни слова, просто взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступени.

Я должен был найти ответы. Я должен был понять, кто посмел коснуться того, что принадлежит мне.

Я почти добежал до дверей ее комнаты, когда из темноты коридора мне навстречу вышел Марко. Он шел быстро, озираясь, и в руках у него была какая-то тетрадь в толстом кожаном переплете. Заметив меня, он на секунду замер, и в его взгляде я увидел то, чего никогда не должно быть в глазах преданного человека — панику.

— Что это? — мой голос прозвучал как лязг затвора. Я преградил ему путь, чувствуя, как внутри натягивается стальная струна.

Марко сглотнул, прижимая тетрадь к груди чуть крепче, чем следовало.

— Да так... контроль посещений, босс, — пробормотал он, опуская голову. — Проверял записи дежурств, пока вас не было.

— Контроль посещений? — я сделал шаг к нему, сокращая дистанцию до предела. От него пахло холодным потом. — В комнате Софии? С каких пор журналы охраны хранятся в спальне моей женщины?

— Я... я подумал, может, она что-то оставила... — начал он, но я не дал ему закончить.

Я резким движением выхватил тетрадь из его рук. Марко дернулся, но тут же застыл под моим ледяным взглядом. Я не стал тратить на него больше ни секунды. Я толкнул дверь в комнату Софии и вошел внутрь.

Боже.

В комнате царил полный хаос. Это не был обычный обыск — это была методичная, жестокая зачистка. Ящики комода были выпотрошены, одежда — ее красивые платья — валялись на полу, растоптанные и измятые. Книги сорваны с полок, флаконы духов разбиты, и по комнате плыл тяжелый, удушливый аромат ее любимых цветов, смешанный с запахом беды.

Здесь что-то искали. Искали очень активно. И, судя по тетради в моих руках, Марко нашел это раньше меня.

Я посмотрел на обложку. Черный фон с белыми элементами. И там, в самом центре, размашистым, но твердым почерком Софии было написано всего одно слово: INFERNO. Ад.

Мои пальцы задрожали. Я открыл первую страницу и замер, забыв, как дышать. Это не был дневник балерины. Это не были записи о репетициях или чувствах к мужчине.

Это был дневник расследований. Ее расследований.

Первое, что бросилось мне в глаза — фотографии. Снимки, сделанные издалека, зернистые, нечеткие, но я узнавал этих людей. Здесь был мой отец. Мой дядя Артур. Рафаэль. И... Эстебан. Эта фотография вроде бы лежала где-то у меня. Но, я не помнил где именно и откуда я ее знал.

Я начал листать дальше, и буквы расплывались перед глазами. София собирала информацию по крупицам. Каждая запись была датирована, каждое подозрение — аргументировано. Она писала о «Золотом квадрате», о старых счетах, о которых я даже не догадывался. Она распутывала клубок, который я сам боялся трогать годами.

«Они следят за Алессандро», — гласила одна из записей, подчеркнутая красным. — «Марко подсыпает что-то в чай. Я сплю слишком долго. Слишком крепко. Они хотят, чтобы я не видела, что происходит по ночам. Не хотят чтобы Алессандро все узнал».

Кровь застыла в моих жилах. Марко.

Я листал страницу за страницей, и передо мной открывалась картина моей собственной слепоты. Моя нежная, хрупкая София в одиночку сражалась с монстрами, которые сидели со мной за одним столом. Она вела свою тихую войну, чтобы спасти меня, чтобы предупредить, пока я слепо верил тем, кто готовил мне могилу.

В тетради были вклеены клочки документов, какие-то зашифрованные коды, описания встреч Давида с людьми Эстебана. Она знала всё. Она знала, что готовится переворот. И она знала, что я ей не поверю.

— Софи... — выдохнул я, прижимая тетрадь к груди.

Господи, мой лебедь сама вела эту игру. Все думали, что это они руководят игрой, но София уже давно раскрыла все карты. Я посмотрел на разгромленную комнату. Теперь я понимал, почему здесь все перевернуто. Марко искал именно ее блокнот.

Я медленно закрыл его. Гнев, который я чувствовал в клинике, был лишь искрой. Сейчас внутри меня полыхал пожар, способный сжечь весь Рим. Они забрали ее, потому что она стала для них опасной. Они забрали ее, потому что она любила меня больше, чем собственную безопасность.

Я понял все в одну секунду. Марко кинулся бежать по лестнице. Он не просто «проверял комнату». Он выходил из нее с уликами, которые могли сжечь его заживо. Он был частью этого пазла, куском гнили в самом сердце моего дома.

— Марко, стой! — мой голос сорвался на рык, но он уже сорвался с места.

Я бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через пролеты. Сердце колотилось о ребра, как бешеное. В холле я увидел лишь мелькнувшую тень его пиджака. Гравий на парковке взвизгнул под колесами его машины. Он прыгал в свой внедорожник, лихорадочно пытаясь завести мотор.

— Стоять! — закричал я, вылетая на крыльцо и вскидывая пистолет. Дуло смотрело прямо в лобовое стекло, но Марко, оскалившись, нажал на газ.

Он не собирался сдаваться. Машина рванула прямо на меня, намереваясь сбить, раздавить, стереть в порошок. В последний момент я отпрянул в сторону, перекатился по холодному бетону и, не теряя ни секунды, сделал два точных выстрела.

Бам! Бам! Передние колеса лопнули, ошметки резины разлетелись в стороны, и тяжелый внедорожник занесло, он с металлическим скрежетом врезался в декоративную статую у фонтана.

Машину окутал пар. Дверца распахнулась, и Марко выскочил наружу. Он не поднял руки. Он начал стрелять. Пули свистели над моей головой, выбивая искры из колонн. Но я был быстрее. Моя ярость дала мне зрение хищника. Я видел каждое его движение. Один выстрел — и пуля прошла ему аккурат сквозь предплечье.

Марко завыл. Это был не человеческий крик, а вой раненого шакала. Пистолет выпал из его окровавленных пальцев, ударившись о камни. Он упал на колени, прижимая рану к себе, его лицо исказилось от боли и осознания конца.

На звуки стрельбы из всех дверей сбежалась охрана. Они замерли, глядя то на меня, в крови и ярости, то на своего истекающего кровью командира.

— Риккардо! — крикнул я, не опуская ствола. — Эту мразь — в подвал. Привяжите его так, чтобы он не мог пошевелить даже пальцем. Я скоро приду. И приготовьте инструменты. Нам будет о чем поговорить.

Парни подхватили воющего Марко под мышки и поволокли его в сторону подвалов. Я проводил их взглядом, чувствуя, как руки мелко дрожат от адреналина. Но это было не все. Главное ждало меня наверху.

Я снова вернулся в ее комнату. Тишина здесь теперь казалась оглушительной и болезненной. Я опять взял в руки ее блокнот, что проверить еще раз, не пропустил ли я чего-то важного.

«Они все повязаны», — гласила одна из записей, размытая каплей, похожей на слезу. — «Алессандро верит им. Он не видит, что тень Давида становится все длиннее».

— Боже... — прошептал я, опускаясь на край кровати. — Как же я был слеп.

Давид. Мой лучший друг. Человек, с которым мы делили хлеб и пули. София описывала его разговоры, его странные визиты, его пугающее сходство с Эстебаном. Она подметила детали, на которые я закрывал глаза: как он отводит взгляд, когда речь заходит о делах колумбийцев, как он начал пропадать ночами.

И Марко... Записи о нем были пропитаны ужасом. Она писала, что он спаивал ее «Z-линией» — тем самым препаратом, который превращает волю в кашу. Он подливал его ей в чай, в еду, чтобы она спала по двенадцать часов, чтобы она не могла закончить свое расследование, чтобы она не успела рассказать мне правду.

В голове вспыхнул случай в дамской комнате. Тот бал, когда она вылетела оттуда, бледная, с безумными глазами. Я тогда спросил, что случилось, а он лишь отшутился. Теперь я знал. Она воткнула ему нож в левое плечо. Моя маленькая, хрупкая девочка защищалась от предателя, пока я верил его лживым улыбкам. Она была храбрее всех моих наемников вместе взятых. Она не побоялась волка, пока я кормил его с рук.

Я не мог остановиться. Я листал дневник дальше, чувствуя, как внутри меня что-то умирает и рождается заново — нечто темное и беспощадное. На одной из последних страниц я заметил странный след. Круглый отпечаток, будто она что-то обводила или на что-то сильно нажала.

Я вскочил и начал осматривать комнату снова. Теперь я искал не хаос, я искал смысл. Я подошел к ее туалетному столику. Косметика была разбросана, пудра рассыпана, словно по ней прошелся ураган. Я разгребал эти баночки и кисточки, пока мой взгляд не зацепился за флакон губной помады. Он был приоткрыт — совсем немного, неестественно для такой аккуратной девушки, как София.

Я взял его, открутил крышку и вскрикнул от неожиданности. Внутри не было помады.

На мою ладонь с негромким звоном выпала тяжелая золотая запонка. Я поднес ее к свету. На полированной поверхности четко выделялась латинская буква «Д» и выгравированный герб колумбийского картеля. Тот самый знак, который я видел на кольце Эстебана.

Давид. Это была запонка Давида.

— Так, она вроде что-то писала.

Я лихорадочно перелистнул дневник на последние записи. Там, почти в самом конце, была короткая, рваная заметка:

«Я была у Джека в больнице перед его смертью. Он успел. Он схватил меня за руку и прошептал правду. Тот взрыв на заводе... это не был несчастный случай. Это был Марко. Джек оттолкнул Алессандро, приняв удар на себя. А потом... потом в палату зашел Давид. Он убил Джека, чтобы тот не заговорил. Джек умер, зажав эту запонку в кулаке. Он сорвал ее с рукава Давида перед смертью. Это была его последняя победа».

Я смял страницу дневника в кулаке, и из моего горла вырвался нечеловеческий стон. — Гад... Гаденыш! Пригрел змею на груди!

Все сошлось. Весь этот кошмар, который длился месяцами. Давид пытался убить меня годами. Он организовал взрыв, он устранял верных мне людей, он травил Софию прямо в моем доме. А в эту ночь из-за него пострадал Анубис. И теперь мой лебедь сейчас где-то в подвале, молит о помощи, пока я осознаю масштаб своей глупости.

София хотела мне рассказать. Она собирала этот компромат, рискуя жизнью каждую секунду. Она не шла ко мне, потому что знала: я слишком сильно верю в мужскую дружбу и кодексы чести. Она боялась, что я ей не поверю, что Давид выставит ее сумасшедшей. И она была права — я был слеп, я был идиотом, ослепленным собственной властью.

Она хотела помочь. Она пыталась спасти меня от моих же «друзей».

Я вылетел из ее комнаты. Мои шаги гремели по коридору, как раскаты грома. Охрана, стоявшая в холле, расступалась, прижимаясь к стенам. Они видели моё лицо и понимали: сейчас начнется кровавая баня.

— В подвал! — бросил я Риккардо, который уже ждал меня у подножия лестницы.

Мой голос не был похож на человеческий. Это был сухой, надтреснутый звук сминаемого металла. Мы спускались по каменным ступеням, уходя в самое нутро поместья, туда, где стены не имели ушей, а крики вязли в толще бетона. Запах сырости, старой извести и плесени всегда действовал на меня успокаивающе — это был запах контроля. Но не сегодня. Сегодня он только разжигал аппетит к мести, заставляя ноздри трепетать в предвкушении запаха свежей крови того, кто посмел меня предать.

Я зашел в подвал, и тяжелая железная дверь захлопнулась за моей спиной с оглушительным, окончательным грохотом. Этот звук поставил точку в жизни того, кто сидел в центре комнаты. Марко уже истекал кровью из простреленной руки, но это было лишь жалкое вступление к той симфонии боли, которую я собирался исполнить.

Я медленно подошел. Мои движения были размеренными, почти ритуальными. Я закатал рукава рубашки, обнажая предплечья. На белой ткани все еще алели пятна крови Анубиса — моей верной тени, которую эти ублюдки пытались оборвать. Внутри меня не было ярости в обычном понимании. Там была пустота. Холодная, бездонная пропасть, которую можно было заполнить только криками предателя.

Марко сидел, привязанный к массивному стальному стулу, ввинченному в бетонный пол. Лампа над его смыкалась и размыкалась, отбрасывая на стены его дрожащую тень. Он поднял на меня взгляд — в нем уже не было дерзости, только животный, липкий ужас человека, который понял, что за ним пришел сам Дьявол.

— Алессандро... умоляю... — прохрипел он, и кровавая слюна вытекла из угла его рта.

Я не ответил. Я подошел к тележке с инструментами, которую Риккардо уже подготовил. Сталь скальпелей, игл и плоскогубцев зловеще поблескивала. Я выбрал длинные, зазубренные щипцы. Они были тяжелыми и холодными.

Я подошел к нему вплотную. От него пахло потом, порохом и страхом. Я схватил его за здоровую руку и прижал ее к металлическому подлокотнику.

— Ты подливал ей «Z-линию» в чай, Марко? — мой голос был тише шепота, но он резал тишину, как бритва. — Ты смотрел, как мой лебедь теряет сознание, как ее тело становится ватным, а взгляд — пустым? Ты видел, как её тащили в машину, как беспомощную куклу?

— Я... я выполнял приказ... — заскулил он.

— Ошибка, — отрезал я.

Я захватил его мизинец щипцами. Медленно, дюйм за дюймом, я начал сжимать их, чувствуя, как металл вгрызается в плоть. Марко замер, его глаза расширились до предела. А потом я резко рванул. Хруст кости, рвущихся сухожилий и влажный звук отделяемого мяса заполнили подвал. Марко взвыл. Это был нечеловеческий вопль, высокий и пронзительный, он ударился о стены и вернулся назад, разрывая барабанные перепонки.

Я бросил окровавленный кусок пальца ему под ноги.

— Это за каждый час, который она провела в наркотическом забытьи из-за тебя.

Я взял со стола широкий скальпель. Лезвие было настолько острым, что казалось, оно поет. Я приставил его к его плечу и начал медленно, плавно срезать полоску кожи. Длинную, тонкую, почти прозрачную. Марко забился в кресле, его мышцы судорожно сокращались, а из раны толчками начала выходить густая, ярко-алая кровь.

— Говори, мразь. Кто за этим стоит? — я вставил пальцы в открытую рану, раздирая ее шире.

— А-а-а-а! Остановись! Паоло! — закричал он, захлебываясь слезами. — Это все Паоло! Он нанял меня! Он сказал, что ты слаб, что девчонка — твоя погибель!

Я почувствовал, как внутри меня что-то щелкнуло. Паоло... мелкая сошка, которая возомнила себя игроком. Но я знал, что за этой пешкой стоят фигуры покрупнее.

Я взял со стола тяжелый молоток и зубило. Марко задрожал так сильно, что зазвенели цепи.

— Паоло не решился бы на такое в одиночку. Кто дал ему силу? Кто приказал забрать Софию?

Я приставил зубило к его коленной чашечке. Марко начал мотать головой, из его носа потекла кровь, смешиваясь с потом.

— Нет! Пожалуйста! Не надо!

— Кто?! — рявкнул я и обрушил молоток на зубило.

Хрусть! Коленная чашечка разлетелась вдребезги под кожей. Колено Марко мгновенно распухло, превращаясь в бесформенное багровое месиво. Он издал звук, похожий на захлебывающийся лай, и его голова упала на грудь. Я схватил его за волосы, рывком заставляя смотреть на меня. Его лицо было серым, зрачки — как игольные ушки.

— Говори, пока я не начал вырывать твои зубы по одному.

— Давид... — прохрипел он, и изо рта выплеснулась кровавая пена. — Это Давид... и Эстебан. Они... они родственники, Алессандро! Давид — сын Эстебана! Они одна семья, одна кровь! Давид годами сливал ему информацию! Он... он ненавидит тебя!

Мир на секунду замер. Давид. Родственник Эстебана... Все это время я грел на груди змею, которая ждала момента, чтобы вонзить клыки. Та самая крыса, которую я пытался найти...Был моим лучшим другом.

— Продолжай, — я взял со стола флакон с концентрированной солью и вылил ее прямо в рану на его плече, где не было кожи.

Марко выгнулся дугой. Его крик превратился в хриплый скулеж. Его тело сотрясалось в судорогах от такой запредельной боли, что он начал кусать свои губы, разрывая их в кровь.

— Они... они хотели забрать счета Рафаэля... — выдавил он сквозь зубы. — Давид сказал, что ты не достоин этой власти. Что «Золотой квадрат» должен принадлежать колумбийцам. София была нужна как заложница... чтобы ты подписал отказ!

Я смотрел на него и видел только те записи из ее дневника. Я видел, как она сражалась одна против всех, пока я пожимал руку её мучителю.

— Где они её держат?! — я взял плоскогубцы для проволоки и захватил его нижнюю губу, медленно сжимая. — Отвечай, мразь!

— Где-то в Риме... — прохрипел он, его глаза начали закатываться от болевого шока. — Давид увез ее. Сказал, что она будет его трофеем... Пожалуйста... Алессандро... убей... просто убей меня...Я больше ничего не знаю...

Я посмотрел на его изломанное, окровавленное тело. Его штаны были пропитаны мочой и кровью, его колено было вывернуто под неестественным углом, а на груди и плечах зияли раны, обнажающие живое мясо. Он выдал все. Его полезность закончилась. Осталась только ненависть.

— Убить тебя? — я горько усмехнулся, вытирая окровавленные руки о его рубашку. — Смерть — это дар, который ты не заслужил. Но я буду милосердным. В своем стиле.

Я взял со стола длинный, острый, как бритва, нож для разделки. Я подошел к нему сзади. Риккардо стоял напротив, его взгляд был холодным и одобряющим. Я схватил Марко за волосы, резко запрокидывая его голову назад, так что кожа на его горле натянулась.

— Ты предал моего лебедя, Марко. Ты предал все, что было мне дорого.

Я приставил лезвие к его кадыку. Марко издал последний, едва слышный всхлип. Одним резким, мощным движением я перерезал ему горло от уха до уха.

Кровь брызнула под бешеным давлением, заливая бетонный пол и мои ботинки широким, пульсирующим фонтаном. Марко еще несколько секунд дергался в путах, его пальцы царапали подлокотники, а из разреза на шее доносился жуткий, свистящий звук выходящего воздуха вперемешку с кровью. Затем он затих. Его глаза застеклились, отражая в себе бездушный свет ламп.

Я бросил нож на пол. Звон стали о бетон прозвучал как финальный аккорд.

— Очисти здесь все, Риккардо, — сказал я, направляясь к выходу. Мой голос был ледяным, в нем не осталось ни капли эмоций. — И найди мне всех парней, которые еще помнят, что такое настоящая война. Нам нужно узнать где София.

Я вышел из подвала. Ночной воздух Рима показался мне удивительно чистым, хотя я весь был пропитан запахом бойни. Я посмотрел на свои руки — они были багровыми. Теперь я знал правду. Давид. Мой названый брат. Мой убийца.

— Я иду за тобой, Давид, — прошептал я в пустоту ночи. — И клянусь, твое укрытие станет твоим кладбищем.

Я вышел из подвала и решил вдохнуть свежего воздуха. Я вышел на крыльцо особняка и замер, вглядываясь в темноту. Далекий вой сирен приближался, и с каждым секундой мое сердце стучало всё быстрее. Реанимобиль с логотипом частной клиники свернул на аллею, взвизгнув шинами на повороте. Я не стал ждать, пока они остановятся — сорвался с места и побежал навстречу.

— Осторожнее! Носилки держите ровнее! — проревел я, когда медики распахнули задние двери.

Там, среди кучи трубок, проводов и мониторов, лежал Анубис. Мой пес, мой верный мальчик, который всегда встречал меня у двери, теперь был похож на окровавленную тень самого себя. Его бок был замотан толстым слоем бинтов, через которые уже проступило свежее пятно. После операции врачи настаивали оставить его в клинике, говорили, что перевозка опасна, но я рявкнул так, что они замолчали. Он не останется в чужих стенах. Он будет дома. Под моим присмотром.

Мы быстро занесли его в особняк. Я выделил ему отдельную гостевую комнату на первом этаже, рядом с моим кабинетом. Парни уже притащили туда всё необходимое оборудование. Медики суетились, подключая датчики, а я стоял в стороне, сжимая кулаки так, что кости белели.

— Доктор, он выживет? — спросил я, глядя на врача, которого клиника приставила к Анубису на круглосуточное дежурство.

— Мы сделали всё возможное, господин Риццони. Рана глубокая, была большая потеря крови, но сердце у него крепкое. Сейчас ему нужен покой и постоянный контроль, — ответил старик в белом халате, поправляя капельницу.

Когда суета улеглась и врачи вышли в коридор, я подошел к Анубису. Опустился на колени прямо на пол и осторожно положил руку ему на голову. Его шерсть была холодной, дыхание — тяжелым и свистящим.

— Эй, парень... — прошептал я, и голос мой дрогнул. — Слышишь меня? Ты дома. Всё хорошо. Ты только держись, слышишь? Не смей меня бросать. Ты же обещал, что мы еще погуляем в саду. Ты спас Софию, ты настоящий герой... А теперь я спасу тебя. Ты только дыши. Пожалуйста, просто дыши.

Я гладил его за ухом, там, где он любил больше всего, и чувствовал себя самым беспомощным человеком в мире. Глава мафии, у ног которого дрожит весь Рим, сидел на полу и умолял пса не умирать.

В дверях появился Риккардо. Он долго молчал, глядя на меня, а потом негромко произнес: — Алессандро, может, вам стоит переодеться? Вы весь в крови.

Я посмотрел на свою рубашку. Она была жесткой от засохшей крови. Красные пятна на манжетах, на груди.

— Плевать, — отрезал я, не оборачиваясь. — Мне сейчас не до одежды.

— Мы начали проверять все выезды из города, — продолжил Риккардо. — Подняли всех наших людей. Мы найдем их, босс. Дайте только время.

— Времени у нас нет, — я встал и посмотрел на друга. Глаза мои горели от усталости и ярости. — Давид не будет ждать. Он ублюдок, но он не дурак. Он знает, что я иду за ним.

Я еще раз взглянул на Анубиса. Монитор мерно пищал, показывая, что жизнь в нем еще теплится.

— Риккардо, принеси мне виски в кабинет. Бутылку. И лед. Ночь будет долгой, а мне нужно, чтобы голова соображала. Я не лягу спать, пока не узнаю, где этот подонок прячет мою женщину.

Я вышел из комнаты Анубиса и зашел в свой кабинет. Окна были распахнуты, ночной воздух не приносил облегчения. Я сел в кресло, глядя на пустой стол, где еще недавно стояло фото Софии.

— Я найду тебя, — пообещал я пустоте. — Я найду тебя и сожгу весь этот мир до основания, если на тебе будет хоть одна царапина.

Риккардо зашел со стаканом и бутылкой. Я плеснул себе виски, выпил залпом, чувствуя, как огонь обжигает горло. Это было единственное, что сейчас помогало не сойти с ума от тишины, которая воцарилась в доме. Где-то в соседней комнате боролся за жизнь мой пес, а где-то в неизвестности страдала моя женщина. И я знал одно: скоро Рим узнает, что такое настоящий гнев Риццони.

Мой тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚