Глава 1

Алессандро

Рим с высоты сотого этажа казался лишь россыпью муравьиных огней, копошащихся в грязи. Из панорамного окна моего кабинета город выглядел покорным, придавленным к земле тяжелым свинцовым небом. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь едва слышным гулом системы вентиляции, я чувствовал себя единственным живым существом в этом склепе из стекла и бетона.

Мой кабинет не терпел компромиссов. Стены, обтянутые угольно-черной замшей, поглощали свет, а мебель из мореного дуба казалась застывшими кусками ночи. Никаких семейных фото, никаких наград. Только холодный блеск хрома и запах дорогого табака, смешанный с ароматом свежей полировки.

Я откинулся на спинку массивного кожаного кресла. Перед моими глазами на столе лежала папка из грубой кожи. На ней не было гербов, только сухая надпись тиснением: «Семейство Риццони».

Я медленно открыл её. С пожелтевших снимков на меня смотрела женщина с добрыми глазами — моя мать, и мужчина, чья улыбка когда-то казалась мне незыблемой скалой — мой отец. Рядом лежало фото Катерины. Шесть лет. Вечное лето в волосах, которое оборвал свинец. Десять лет я искал тех, кто превратил мой дом в бойню. Десять лет я вырезал информацию из глоток информаторов, пока не наткнулся на имя, которое заставило мою кровь превратиться в жидкий азот.

Рафаэль Романо.

Сегодня он — респектабельный торговец оружием, меценат, человек, чей пиджак стоит больше, чем жизнь среднестатистического римлянина. Но папка знала правду. В те годы он был молодым «мясником» в колумбийском отряде карателей. Те люди не просто убивали ради бизнеса — они превращали смерть в театральное представление. Расчленение детей на глазах у родителей, массовые захоронения, видеозаписи казней, которые они рассылали врагам для устрашения. Они были псами без намордников. Именно они ворвались в мой рай и оставили меня на растерзание дяде Артуру.

Я сжал край стола так сильно, что костяшки побелели. Артур... старый ублюдок. Он не спас меня. Он просто выпотрошил во мне всё живое, заполнив пустоту тактикой ведения боя и умением ломать суставы. Он сделал из меня маньяка, чтобы я служил его амбициям, пока я не вскрыл ему горло его же любимым ножом.

Тяжелая дверь кабинета бесшумно открылась. Я не обернулся — по шагам узнал Давида Росси. Мой единственный друг, если в нашем мире вообще существует это слово. Мой лучший головорез, человек, который видел столько же смертей, сколько и я.

— Алессо, — его голос был низким и сухим, как наждачная бумага.

— Говори, Давид, — я не отрывал взгляда от фотографии Романо.

— Мы взяли одного. Снайпер, старая гвардия. Из тех самых «псов». Но есть проблема. Марко, один из наших парней на нижних уровнях, пытался устроить ему побег. Оказывается, этот снайпер когда-то вытащил его из заварухи в Боготе. Личный долг.

Я медленно поднял глаза. В них не было гнева — только холодная, расчетливая пустота.

— Марко решил, что его «личный долг» выше верности мне? — я встал, снимая пиджак и бросая его на кресло.

— Он уже в соседней камере. Ждет твоего решения.

Я начал медленно закатывать рукава черной шелковой рубашки.

— Идем вниз. Посмотрим, насколько крепка их старая дружба.

Подвал небоскрёба был его полной противоположностью. Здесь не было панорамных окон, только голый бетон, запах сырости и привкус меди в воздухе. В центре комнаты, привязанный к железному стулу, сидел человек. Избитый, с выбитыми зубами, но в его глазах всё еще горел огонь того самого колумбийского безумия.

Я подошел к нему почти вплотную. Давид встал у двери, скрестив руки на груди.

— Кто отдал приказ напасть на поместье Риццони двадцать лет назад? — мой голос звучал пугающе спокойно.

Снайпер сплюнул кровь мне на ботинок и хрипло рассмеялся.

— Ты... ты тот сопляк, который прятался за тряпкой? Надо было сжечь тот дом вместе с тобой. Мы тогда славно повеселились с твоей сестренкой, парень. Она визжала громче всех.
Мир вокруг меня на долю секунды подернулся багровой дымкой. Я почувствовал, как внутри просыпается то существо, которое дядя Артур взращивал годами.

Я не ударил его. Вместо этого я взял со стола хирургические щипцы.

— Давид, приведи Марко, — скомандовал я.

Через минуту в комнату втолкнули бледного, дрожащего парня.

— Дон... Алессандро... я не хотел... он спас меня... — заикался Марко.

— Тише, — я коснулся плеча снайпера щипцами.

— Ты хотел помочь другу сбежать? Тогда ты поможешь ему заговорить.

Допрос длился два часа. Снайпер оказался крепким орешком, но я знал анатомию слишком хорошо. Я не просто причинял боль — я разрушал саму концепцию человеческого тела. Когда щипцы с характерным хрустом вырывали куски плоти, а крики пленника переходили в нечеловеческий ультразвук, я смотрел ему прямо в глаза. Но он молчал. Ни одного имени, кроме тех, что я уже знал.

— Бесполезно, Алессо, — подал голос Давид, глядя на то, что осталось от человека на стуле. — Он уже не жилец. Мозг отключается от болевого шока.

Я выпрямился, вытирая руки белоснежным платком, который тут же стал алым.

— Ты прав. Он бесполезен. Марко, — я посмотрел на предателя. Тот сжался в углу, его рвало. — Раз ты так ценишь его жизнь, ты закончишь его мучения. Лично. А потом мои люди позаботятся о вас обоих.

— Алессо, что с ним делать? — спросил Давид, указывая на снайпера.

— Сжечь, — бросил я, направляясь к выходу. — Кислота, огонь, пресс — мне плевать. Сделайте так, чтобы от этого куска дерьма не осталось даже ДНК. Сотрите его из реальности. Чтобы мир забыл, что он когда-либо дышал.

Мы вышли в коридор. Давид поравнялся со мной, поправляя кобуру.
— Тяжелый день, друг. Но ты не забыл? Сегодня суббота. Старое место. Гонки.

Я остановился, чувствуя, как адреналин после пыток начинает спадать, оставляя после себя лишь привычную жажду скорости.

— Помню, Давид. Скорость — единственное, что затыкает эти голоса в моей голове. Подготовь «Aston Martin». Сегодня я хочу чувствовать, что я всё еще жив, даже если это чувство стоит мне жизни.

Он коротко кивнул. Я просто смотрел в окно на огни Рима, которые казались мне искрами на пепелище моего детства. Давид вышел, бесшумно закрыв за собой тяжелую дверь, и я снова остался наедине с папкой «Семейство Риццони» и лицом Рафаэля Романо.

Я провел ладонью по гладкой поверхности стола. Сегодня я не просто буду жечь резину на трассе. Каждое мгновение, проведенное на предельной скорости, будет подготовкой к тому дню, когда я посмотрю в глаза Романо. Дядя Артур научил меня быть монстром, но он забыл сказать, что монстры никогда не бывают сытыми. Мой аппетит только проснулся, и имя Рафаэля было лишь первым блюдом в моем кровавом меню.

Я погасил свет в кабинете, погружая комнату в абсолютную тьму, и вышел, оставив мертвых дожидаться своей окончательной казни.

София

Сцена — это единственное место в мире, где гравитация перестает существовать. Когда я стою на пуантах, задыхаясь от восторга и острой, пульсирующей боли в стертых в кровь пальцах, я чувствую себя не просто Софией Романо. В этот момент я — стихия, запертая в теле балерины. Воздух в зале кажется густым, наэлектризованным ожиданием тысячи людей, чьи взгляды сфокусированы на мне, как линзы, прожигающие кожу.

Сегодня в свете ослепительных холодных прожекторов я была Одеттой. Музыка Чайковского наполняла пространство театра, вибрируя в каждой клетке моего тела, и я двигалась в такт этим тягучим, печальным нотам, словно ведомая невидимыми нитями судьбы. Каждый мой жест, каждый излом кисти, каждый взмах тонких рук был пропитан горькой тоской по свободе, которой я никогда по-настоящему не знала.

Я закрывала глаза и представляла, что я не в Риме, а в далеком, окутанном туманами Париже. В легендарной «Опера Гарнье» (Palais Garnier), под этим невероятным плафоном, расписанным Марком Шагалом, где ангелы и музыканты парят над головами величайших талантов мира.

Rêver de Paris... Мечтать о Париже — это то единственное, что поддерживает во мне жизнь, не давая окончательно превратиться в фарфоровую куклу. Я видела себя на этой мифической сцене, в самом сердце Франции, в городе, который пахнет жареными каштанами и духами старой эпохи. Danser le Lac des cygnes à l'Opéra de Paris — станцевать «Лебединое озеро» там, где сам воздух пропитан историей великого балета, где каждый зритель в ложе затаил дыхание, боясь случайным вздохом спугнуть хрупкую магию момента.

Для меня Париж не просто город в атласе, это священный символ избавления от удушающей фамильной тени, место, где фамилия Романо не будет звучать как приговор.

Когда занавес, тяжелый и бархатный, наконец упал, отрезая меня от зала, пространство взорвалось овациями. Это был шквал, физическая волна звука. Огромные охапки белоснежных роз и алых пионов, летящие к моим ногам, крики «Браво!», разрывающие тишину, ослепительные вспышки фотокамер... я вымученно улыбалась, механически кланялась, чувствуя на губах соленый вкус пота, но внутри было гулко и пусто, как в заброшенном соборе.

— Ты была невероятна, Софи! Просто неземная! Настоящий призрак красоты! — Белла, моя лучшая подруга, ворвалась в гримерку, едва я успела коснуться обитого шелком дивана.

В воздухе гримерки стоял плотный запах пудры, лака для волос и свежесрезанных цветов. Белла, или Изабелла, тоже была балериной, талантливой и хрупкой, но в этот раз удача отвернулась от неё — она не получила роль и поэтому весь вечер наблюдала за подругой из зала, сжимая в руках программку.

В её глазах, ярко блестевших под светом ламп, не было ни капли ядовитой зависти, только искреннее, почти детское восхищение, смешанное с легкой, едва уловимой грустью по несбывшемуся.

— Спасибо, Белла. Но ты же знаешь, я видела пару заминок в третьем акте... фуэте вышло не таким чистым, как на репетиции, — я начала дрожащими руками снимать шпильки из прически, чувствуя, как тяжелый пучок рассыпается по моим плечам каскадом каштановых волос.

— Ой, брось свой вечный перфекционизм! Весь Рим сегодня у твоих ног, ты их буквально загипнотизировала! — она присела рядом, восторженно разглядывая мои букеты, среди которых стояла корзина редких голубых гортензий. — Если после этого выступления тебя не позовут в Париж, значит, у директоров в этом мире напрочь отсутствует вкус.

Мы болтали еще минут десять, обсуждая закулисные сплетни, строгость хореографа и новые постановки сезона, пока в дверном проеме не выросла массивная, угрожающая фигура. Паоло. Мой личный охранник, безмолвная тень в безупречном костюме, которая следует за мной с тех самых пор, как я научилась делать первые шаги. Его присутствие всегда напоминало мне о том, кто я на самом деле.

— Синьорина София, пора. Отец ждет. Машина подана и проверена, — его голос был сухим, металлическим и коротким, как щелчок затвора винтовки.

Я тяжело вздохнула, поймав сочувственный взгляд Беллы, которая знала, что мой «комендантский час» не подлежит обсуждению. Быстро, почти на бегу чмокнув её в щеку, я собрала свои вещи. Театральная сказка закончилась, начиналась холодная реальность.

Дорога домой пролегала через залитый неоновыми огнями и ночной суетой город, но я смотрела сквозь бронированное стекло и видела Сену, отражающую блики фонарей. В памяти всплывали обрывки наших с Лукой детских поездок во Францию. Я помнила вкус теплых круассанов на Монмартре, когда крошки сыпались на платье, запах жареных каштанов на Елисейских полях и то забытое ощущение безграничного, чистого счастья. Тогда мы были целыми. Тогда в нашей жизни не существовало личной охраны, бронированных стекол и вечного, липкого страха, пропитавшего стены нашего дома.

Как только я переступила порог нашего особняка — монументального строения из камня и железа — на меня радостным вихрем налетела Ливия.

— Софи! Софи пришла! Моя балерина! — маленькая сестренка, мой единственный свет в этом мраке, мой ангел, мертвой хваткой вцепилась в мои колени. — Ой, какие цветы! Пахнут как в саду! Можно мне один, самый красивый?

Я мягко улыбнулась и вытащила из центрального букета нежную, едва раскрывшуюся розовую розу, с которой еще не скатилась капля росы.

— Конечно, котенок. Это специально для тебя.
Ливия восторженно пискнула, схватила цветок и радостно побежала в сторону гостиной. На бегу она споткнулась о край тяжелого персидского ковра, её маленькое тельце опасно качнулось, она чуть ли не упала, но в последний момент чудом удержала равновесие, замахав руками, и со звонким смехом скрылась в дверях.

— Аккуратнее, маленькая катастрофа! Ты разнесешь этот дом раньше, чем папа его достроит! — раздался низкий, бархатистый голос Луки. Мой брат-близнец вышел в холл, его лицо было бледным, но улыбка — искренней. Он подошел и крепко обнял меня, даря ощущение тепла. — С возвращением, прима. Ты сегодня превзошла саму себя. Я видел трансляцию отрывков в сети, ты двигалась как дым.

— Спасибо, Лука. Ты всегда знаешь, что сказать. Где отец? — тихо спросила я, стараясь скрыть навалившуюся усталость и дрожь в руках.

— В столовой. Ужин на столе, всё как обычно, — из глубины дома, из тени коридоров вышел отец. Рафаэль Романо выглядел как всегда безупречно и пугающе: строгий черный костюм, властный, проницательный взгляд человека, привыкшего отдавать приказы.

Он подошел медленным, тяжелым шагом и поцеловал меня в лоб, его кожа пахла дорогим табаком.

— Садись, София. Нужно поесть. Ты совсем бледная, одни глаза остались на лице.

— Я не голодна, папа. Извини, был очень изнуряющий, тяжелый день, — я старалась не смотреть ему в глаза, зная, что он видит меня насквозь.

Отец заметно нахмурился, в его взгляде мелькнуло недовольство, смешанное с болезненной тревогой. С тех пор, как погибла мама, его забота превратилась в удушающий, тотальный контроль, не оставляющий места для личного пространства.

— Охрана доложила, что ты задержалась в гримерке на десять минут дольше положенного времени. Это недопустимо. Не забывай, в какое опасное время мы живем и какие люди рыщут вокруг.

Я промолчала, сжав зубы. Возражать ему было бесполезно, это только затянуло бы допрос. Я просто развернулась и ушла в свою комнату, слыша, как за моей спиной щелкают замки охраны.

Закрыв дверь на засов, я без сил упала на кровать, даже не снимая платья. Рука привычно потянулась к телефону, и я начала медленно листать фотографии в галерее. Париж. 2015 год. На снимке мы с Лукой, совсем еще дети, стоим на фоне Эйфелевой башни, щурясь от солнца. Мама стоит между нами, она смеется, её волосы развеваются на ветру, и она так крепко прижимает нас к себе... Это было за несколько месяцев до того, как наш мир взорвался и рассыпался на тысячи острых осколков.

**Маму убили, когда нам с Лукой исполнилось по пятнадцать. Преступная группировка — я до сих пор не знаю их истинного названия, отец запрещает произносить его вслух под страхом смерти — ворвалась в наш дом в пригороде, когда папы не было в городе. Мы были дома вчетвером: мама, мы с братом и Ливия, которая тогда была еще совсем малюткой в колыбели. Те люди... они не были просто бандитами. Это были дикие животные, профессиональные каратели, чья запредельная жестокость заставляла содрогаться всю Италию. Они не искали денег. Они ворвались с криками и звоном стали, они забрали её прямо у нас на глазах, и больше она никогда не появлялась живой. Её искали долго, а когда нашли... отец тогда совсем свихнулся.**

Он окончательно замкнулся, утроил наемников, усилил охрану до предела и больше не позволял нам даже дышать без разрешения. Он запретил любые долгие прогулки в людных местах, поставил круглосуточную охрану для меня, панически боясь за нашу безопасность.

Именно поэтому моя мечта о Париже была не просто мечтой о карьере балерины — это была моя единственная цель, мой единственный шанс на вылет из этой проклятой золотой клетки, пропитанной запахом старой крови.

Я лежала в абсолютной темноте, зажмурив глаза и пытаясь вызвать в воображении шум парижских бульваров и шелест платанов, как вдруг тишину комнаты прорезал резкий звук.

Тррр... Тррр...

Телефон на тумбочке бешено запульсировал светом, разрезая мрак и тишину ночи. Это был действительно неожиданный звонок.

Мой тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚