Глава 11
ЛИСА.
Я не умерла, знаю это, но, Боже, как мне этого хотелось бы.
Открываю глаза и моргаю, пытаясь прогнать туман, который застилает зрение, превращая четкие линии мира в нечеткие формы. Кашляю, затем шиплю, зажмуриваю глаза и напрягаю каждую мышцу своего тела. Ой.
Я выпрыгнула из окна в бассейн... так почему же чувствую себя так, будто меня сбил грузовик? Заставляю себя перевернуться на бок со сдавленным стоном. Мышцы болят, кожа горит. Серьезно. Что, черт возьми, произошло? Протираю глаза, отчаянно пытаясь прогнать туман. Все медленно приходит ко мне. Скудная, белая комната с идеальным количеством солнечного света, что просачивается сквозь тяжелые задернутые шторы. Осматриваю стены. Это точно не поместье Руссо. Там в каждой комнате, без исключения, на стене висит золотое распятие. Мой ноющий желудок опускается как камень. Если я не в поместье... и не у себя дома... выходит у Моретти.
Но это бессмысленно.
Моретти заплатили Чонгуку, чтобы он убил меня, так зачем им так стараться сохранить мою жизнь, вместо того чтобы оставить истекать кровью на балконе той бедной семьи? Если только... если только я не в доме Чонгука?
Беру плотное одеяло и сбрасываю с себя. Зачем ему сохранять мне жизнь? Смотрю вниз, мой бледно-фиолетовый больничный халат задрался, и вижу раны. Я вся перебинтована, словно мумия. Мелкие синяки и порезы покрыты всевозможными засохшими лекарствами, названия которых я не могу сказать, кроме очевидного коричневатого антисептического крема. Медленно привожу себя в сидячее положение и перекидываю ноги через край кровати.
Задерживая дыхание, с усилием поднимаюсь с кровати и умудряюсь удержаться в вертикальном положении. Мои конечности как будто не принадлежат мне. Ставлю одну ногу, затем другую, пока не дохожу до стены рядом с маленьким столиком, заваленным всевозможными вещами. Как будто они новые, и я все еще учусь ими пользоваться. Прислонившись к стене, перебираю пакеты и бутылочки, пытаясь расшифровать, что именно он мне дал. Один предмет особенно привлекает внимание, и я поднимаю знакомую тонкую резиновую трубку, слегка заляпанную кровью.
— Назогастр... — делаю паузу и роняю трубку в ужасе.
Он делал мне назогастральную интубацию? Кто это делает? Подождите. Если он это сделал... как долго я была в отключке? Кристиано будет очень волноваться — и в больнице тоже.
Мое внимание привлекает маленькая прозрачная бутылочка, наполненная молочно-белым веществом. Мне не нужно читать этикетку, чтобы понять, что это такое. Учитывая назогастральный зонд, мониторы и все остальное, точно знаю, что она с Пропофолом, обычным успокоительным средством, используемым в хирургии. Оглядываю стол в поисках других лекарств, которые он ввел без моего разрешения. Больше ничего не вижу, и это меня беспокоит. В зависимости от того, как долго была под наркозом, я бы сказала, что он должен был поставить катетер и... о, Боже, не хочу даже думать об этом.
Прижимаю руку к стене и с трудом пробираюсь к двери. Низкое ворчание знакомого голоса вибрирует в воздухе и останавливает меня на моем пути.
— Она ничего об этом не знает, — доносится откуда-то голос Чонгука, и я прислоняюсь к дверному косяку и прислушиваюсь. — Ни один из них.
Долго и тяжело вдыхаю через нос, внезапно задыхаясь. Теперь чувствую каждую частичку своих ран. Все болит — каждая чертова рана — но последнее, чего хочу, это лечь обратно. Я не хочу проводить здесь больше ни секунды.
— Когда я когда-нибудь ошибался, Фрэнк? Просто дай мне еще немного времени. Если не смогу доказать это, если не смогу убедить тебя, тогда... тогда я сделаю это. Я выполню заказ на убийство.
Вздрагиваю и заглядываю за косяк. В конце длинного, пустого коридора есть дверь, и она приоткрыта, что позволяет его голосу проникать в дом. Чонгук продолжает говорить, но я не обращаю внимания. Вместо этого иду вперед, попадая в открытую гостиную. Она пустая и широкая, что дает мне много пространства для движения, но мало для того, чтобы держаться. Подхожу к стеклянной раздвижной двери и хватаюсь за край плотной белой шторы. Где я? Затаив дыхание, приоткрываю портьеру на дюйм и вздрагиваю от солнца, которое проникает внутрь и ослепляет.
— Ты проснулась.
Вздрогнув, поворачиваюсь и теряю равновесие. Уголком глаза вижу, как Чонгук подается вперед, но я ловлю себя на его больших белых портьерах. Стиснув зубы, вцепляюсь в ткань руками и заставляю выпрямиться. Когда прихожу в себя, отпускаю шторы и разглаживаю ладонями больничный халат, слегка касаясь поверхности, в тех местах, которые болят. Тогда, и только тогда, могу заставить себя посмотреть на него.
Чонгук высокий и широкоплечий, его строгая черная рубашка на пуговицах закатана до локтей, а черный пиджак висит на руке. Черные брюки и туфли в тон, а в руке он держит небольшую гроздь зеленого винограда, с которой стекает чистыми каплями вода на белую плитку у его ног.
Это невероятно, видеть его при свете дня, а не в тени ночи. Он выглядит лучше, чем я помню, и этот сердитый взгляд, черт возьми. Почему он кажется мне таким... бодрящим? Я потираю пальцы о ладони. Что же мне делать?
— Твой халат, — говорит он, засовывая виноградину в рот. Перемещает ее за щеку. — Он не завязан сзади.
Чонгук разжевывает виноградину, а я прижимаю руки к спине и стягиваю халат, не обращая внимания на обжигающе горячую лаву, которая, кажется, приливает к моим щекам.
— Отвези меня домой. Сейчас же.
Чонгук качает головой.
— Это не вариант.
— Не вариант? — Я подаюсь вперед, морщась. — Почему это не вариант?
Его темные волосы взъерошены, как будто он слишком часто проводил по ним напряженными пальцами сегодня.
— Потому что Моретти так сказал.
— К черту Моретти. Кристиано...
— Не издал ни звука.
Я отстраняюсь, сглотнув. О. Чонгук отправляет в рот одну виноградину за другой, наслаждаясь тишиной, пока ест их.
— Руссо ничего не сказали о твоем исчезновении. — Он проглатывает виноградину и проводит пустыми ладонями по брюкам. — Никакой обратной реакции. Никакой угрозы войны. Черт, Кристиано был замечен за ужином в пиццерии с Тони вчера вечером.
Я не понимаю. Что он пытается доказать, говоря мне это?
Чонгук делает шаг вперед, и это движение мощных ног кажется хищным. Я изо всех сил пытаюсь проглотить горькую пилюлю неуместности при упоминании о том, что Кристиано не был обеспокоен моим исчезновением. Может быть, Чонгук лжет? Может быть, он пытается заставить меня предать Руссо, манипулируя мной, чтобы я думала, что им все равно. Поверьте, мне, им не все равно. Я была частью их семьи в течение десяти лет. Одной из них, нравится мне это или нет. Несмотря ни на что, я не собираюсь обсуждать Кристиано с Чонгуком. Он не поймет.
— Как давно я здесь? — спрашиваю, меняя тему.
— Несколько дней. — Он натягивает свой черный пиджак, сокращая расстояние между нами, останавливаясь только тогда, когда его рука касается моей. — Твой врач говорит, что ты хорошо поправляешься.
Я хмурюсь и поворачиваю голову, глядя на него. У Чонгука идеальная кожа. Нет ни единого изъяна или морщинки... интересно, учитывая его зрелый вид. Сколько ему лет? Тридцать? Тридцать пять?
— Мой врач?
Кивнув, Чонгук поправляет свой красный галстук, подтягивая его повыше.
— Я не компетентен латать тебя.
Очевидно.
— А кто?
Уголки его губ приподнимаются.
— Хорошая попытка.
— Ты не скажешь мне, кто спас мне жизнь?
— Я спас твою жизнь, — говорит Чонгук, покосившись на меня. — Доктор не хотел иметь с тобой ничего общего.
Хмыкаю. Типично. Даже моему гинекологу трудно проводить осмотр из-за людей, с которыми я связана. Доктор Фергюсон никогда не признавался в этом вслух, но я вижу, как нервно выступает пот на его лбу, когда захожу в комнату. Еще чувствую нервную дрожь его рук в перчатках.
— Дай угадаю, он боится Руссо.
— Он больше боится меня. — Чонгук протягивает свою большую руку, и я смотрю на нее. — Тебе нужно принять ванну, и побыстрее. Мне нужно кое-куда успеть.
Душ звучит неплохо — мои волосы жирные и тяжелые, то же самое касается и моей кожи.
Я складываю руки на груди, как могу.
— Куда ты идешь?
— На улицу. -
Я хмуро смотрю на него. Очевидно, он идет к Моретти.
— Должно быть, отстойно выполнять приказы такого отвратительного, морально несостоятельного куска дерьма.
— Это ты мне скажи.
— Прости?
— Почему бы тебе не рассказать мне, каково это — выполнять приказы отвратительного, морально несостоятельного куска дерьма?
Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь остроумное в ответ, но... только... ну, у меня ничего нет. Кристиано не лучше Моретти, что делает меня не лучше Чонгука. Проклятье.
Выдохнув, я вкладываю свою руку в его.
— Думаю, мы не лучше друг друга.
— Нет. — Чонгук смыкает свою теплую руку вокруг моей. — Ты в своей собственной лиге.
— Что это значит?
Чонгук ведет меня обратно в коридор, где находится моя комната, и я следую за ним так быстро, как только может выдержать мое хрупкое тело.
— Это значит, что я делаю то, что мне говорят, за невероятно большие деньги. Это мой мотив. А какой у тебя?
— Какой у меня мотив? -
Оказавшись в коридоре, мы поворачиваем налево, а не направо.
— Это то, о чем я спросил.
Каков мой мотив? Это не деньги. Я сама зарабатываю их достаточно. Думаю, моя мотивация — это любовь... или, по крайней мере, раньше это была любовь.
А сейчас? Полагаю, мной движет страх.
Страх перед Руссо.
Страх перед Кристиано.
Страх быть недостаточно женщиной для кого-то другого.
Я смотрю на Чонгука. Забавно, как что-то позитивное, как любовь, может превратиться во что-то столь же катастрофическое, как страх. Изменения настолько постепенны, что их можно спутать, когда они сливаются в одно. Страх. Любовь. В чем разница, правда?
Я отвожу от него взгляд. Он видит это. Видит мой страх. Он был свидетелем этого. Чонгук наблюдал с крыши, как я подчинилась гневу Кристиано и позволила ему взять у меня все, что он хотел. Бог знает, что еще он видел...
Игнорируя мое молчание, Чонгук идет через большую дверь из матового стекла в экстравагантную ванную комнату. Мгновенно чувствую себя не в своей тарелке. Я чувствую себя... грязной.
Чонгук отпускает мою руку и жестом показывает на наполненную ванну. Она огромная и пышущая паром, как горячая миска супа. Я обнимаю себя. Какого черта я здесь делаю?
— Я положил в воду кое-что по указанию твоего врача.
Молча смотрю, как Чонгук идет к ванне и погружает руку в воду молочного цвета. Удивлена, что врач посоветовал мне купать свои порезы. Я бы не посоветовала этого никому из своих пациентов.
— Это должно помочь заживлению.
Если бы Чонгук сказал мне точные названия веществ, которые тот положил в воду, тогда я бы смогла подтвердить, действительно ли это поможет моему заживлению. Он стряхивает воду, прежде чем достать полотенце и вытереть кожу. Смотрит своими красивыми темными глазами на меня, и от этого пересыхает в горле. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но из него вырывается лишь жалкий порыв воздуха.
— Тебе нужна помощь? — спрашивает Чонгук, слегка наклоняя голову.
Думаю, мне действительно нужна помощь, но я не собираюсь раздеваться догола перед ним.
— Нет.
— Нет? — Чонгук борется с улыбкой. — Хорошо. -
Не говоря больше ни слова, Чонгук выходит из ванной, закрывая за собой дверь.
— Господи... — шепчу я, проводя руками по лицу и отвратительным волосам.
Ковыляю к зеркалу, чтобы оценить ущерб, и — Боже правый! Я выгляжу так, будто меня пропустили через блендер. Множество мелких, ничем не примечательных царапин испещряют кожу.
Конечно, это не те царапины, которые оставят шрамы, но тем не менее... фууу. Даже не хочу видеть остальную часть своего тела. В этом нет необходимости. Я чувствую глубину наложенных швов, украшающих скрытые части моего тела. Разворачиваю по одному бинту за раз, бросая их на пол у своих ног, обнажая каждое повреждение.
Отвернувшись от зеркала, выдыхаю и хватаюсь за воротник халата, тяну его вперед, позволяя лавандовой ткани соскользнуть с моих рук и упасть на пол у ног. Не отрывая взгляда от ванны, двигаюсь к ней. Не думая, поднимаю бедро, чтобы поставить ногу на маленькую ступеньку, выложенную плиткой.
— Ах! — шиплю, когда раскаленная докрасна боль пронзает мое тело, исходя из пореза на внутренней стороне бедра.
Я опускаю взгляд и в ужасе смотрю на маленькую капельку крови, просочившуюся из самого конца пореза. Заметка для себя: полегче.
Медленно, ох как медленно, мне удается подтянуться на верхнюю ступеньку. Наклонившись как можно осторожнее, вцепляюсь руками в холодный, мокрый фарфор бортика ванны. Как мне поднять эту ногу?
В дверь осторожно стучат. Я паникую и прыгаю в ванну, невзирая на боль. Вода переливается через края и проливается на пол.
— Все в порядке? — спрашивает Чонгук через дверь.
— Все в порядке.
Жду, что он откроет дверь. Кристиано открыл бы. Он не дал бы мне никакого уединения, хотя я в полном ужасе от своего внешнего вида, но Чонгук не нарушает его. Он не смущает меня, оценивая мое обнаженное тело, и я принимаю это к сведению.
Каждый кусочек моей кожи жжет от того, что его омывает. Оглядываясь назад, понимаешь, что, возможно, прыжок из окна был не самой разумной идеей.
Вздрагиваю, когда вода без пощады бьется об меня, атакуя. Стиснув челюсти, прижимаюсь спиной к фарфору, намочив все тело до мочек ушей, и поднимаю руки. Грубые порезы выглядят гротескно на фоне моей кожи. Как я не истекла кровью? Как Чонгук может смотреть на меня без гримасы?
Через некоторое время вода становится меньше похожа на жесткую кислоту, разъедающую поверхностный слой моей кожи, и больше на шелковую простыню, целующую мою несовершенную плоть. И когда все мое тело отмокло до предела, наконец решаю вымыть волосы. Сползаю по краю ванны и задерживаю дыхание, прежде чем скользнуть под воду. Не знаю, хорошая ли это идея — погружать лицо в ванну с неизвестными химикатами, но в данный момент я не могу выглядеть еще хуже.
Когда мои волосы полностью намокли, осторожно привожу себя в сидячее положение и зову Чонгука. Здесь нет ни шампуня, ни кондиционера, и я не собираюсь вылезать из этой ванны только ради них.
Через сорок секунд раздается осторожный стук в дверь, и входит Чонгук, выглядящий довольно раздраженным.
— В чем дело, Лиса?
Жар приливает к моим щекам и дразнит чувство вины в животе. Если бы Кристиано знал...
— Как ты думаешь, ты можешь помочь мне вымыть волосы?
Он хмуро смотрит на меня, и я прикрываю грудь, хотя он не видит ее сквозь молочную воду. Выдохнув, Чонгук подходит к стойке и достает из-под раковины бутылку шампуня и бутылку кондиционера. Они оба розового цвета. Один непрозрачный, другой полупрозрачный. Это напоминает мне то, чем пользовалась моя мама, когда я была маленькой. Чонгук сбрасывает пиджак, рукава его черной рубашки на пуговицах все еще закатаны до локтей.
— Чем он пахнет? — спрашиваю я, и он останавливается как вкопанный, еще больше нахмурившись.
— Откуда мне знать?
— Ты не нюхаешь шампунь, прежде чем купить его?
— Нет.
— Ну же, — говорю я, медленно подтягивая колени к груди. — Понюхай его.
Чонгук бормочет мое имя под нос и повторяет что-то по-итальянски, чего не могу расслышать, прежде чем открыть крышку и поднести ее ближе к лицу. Он вдыхает через свой идеальный нос и делает паузу, давая запаху запечатлеться в его мозгу.
— Яблоко или что-то вроде того, — пожимает плечами он. — Я не знаю.
— Яблоко, да? — Я поднимаю голову и выпрямляю спину. —Именно яблоко.
Чонгук подходит ко мне и садится на ступеньку рядом с ванной. Он хмуро смотрит на меня, когда вода, которую я пролила ранее, впитывается в его брюки.
— Извини, — говорю я ему, и он качает головой.
Его запах сильнее, чем что-либо другое здесь, и он абсолютно пьянящий в самом прекрасном смысле этого слова. Я не чувствовала ничего подобного в своей жизни, и, поверьте мне, я чувствовала многое. Кристиано — знаток дорогих одеколонов, но даже его самый дорогой аромат не имеет шансов против того, что носит Чонгук.
Чонгук выдавливает шампунь в одну из своих ладоней и опускает бутылку. Изогнув туловище, он наклоняется над бортиком ванны и проводит руками по моим волосам. Я шиплю каждый раз, когда его пальцы запутываются в моих колтунах, но в остальном молчу, пока он промывает мои волосы чашкой и делает то же самое с кондиционером. Его руки большие и мягкие. Он очень осторожно прикасается к моей коже головы, уделяя корням столько внимания. Мне никогда раньше не мыли волосы таким образом.
К концу процедуры вода прохладная, волосы пахнут божественно, а тело онемело. Я думала, что присутствие Чонгука будет неловким, но он такой тихий, что я забываю, о его присутствии.
Повернув голову в его сторону, я обхватываю руками ноги и притягиваю их к груди, положив голову на колени.
— Если ты будешь так сидеть, у тебя снова откроется рана, — говорит Чонгук мне, вытирая руки о то же полотенце, что и раньше.
— Все должно быть в порядке, — говорю я, двигая плечами. — Но у меня чешется...
— Где?
— Середина спины.
Чонгук прижимает ткань к середине моей спины и растирает ее круговыми движениями, попадая в точку с первого раза. Я хмыкаю и закрываю глаза. Проходит двадцать секунд, и я чувствую малейшее колебание в его руках, прежде чем он проводит тканью по позвоночнику, погружая ее в воду. Нервозность подкатывает к моему животу, когда он поднимает ткань и выжимает из нее всю воду.
Я задерживаю дыхание. Не могу вспомнить, когда в последний раз нервничала перед противоположным полом. Вначале Кристиано всегда заставлял меня нервничать — хороший вид нервозности. Из тех, где страх и предвкушение сталкивались друг с другом перед каждым прикосновением и взрывались возбуждением при ударе. Мне этого не хватает.
Хочу чувствовать предвкушение, а не отвращение.
Сейчас я чувствую предвкушение. Оно охватило все мое тело, и напрягаю слух, прислушиваясь, не закончится ли стекание воды с ткани. Что он будет делать?
Задыхаюсь и открываю глаза, когда Чонгук проводит мягкой тканью по моим плечам. Смотрю на него, но он намеренно избегает моего взгляда. Его брови сведены, нахмурены, а левая слегка изогнута, как будто он захвачен какой-то дикой мыслью. О чем тот думает? У него самое нечитаемое лицо.
— Почему ты не убьешь меня? — спрашиваю я, царапая нижнюю губу верхними зубами. — Если Моретти платит тебе много денег, почему бы не сделать это? Почему бы не избавить себя от всех этих проблем?
Чонгук хмыкает.
— Что?
— Сто четыре подтвержденных убийства... — Его темный, как эспрессо, взгляд встречается с моим, и у меня подкатывает живот. — Сколько, по-твоему, пытались убедить меня убить их?
Я пожимаю плечами.
— Продолжай.
Это немного похоже на дежа вю.
— Один? — отвечаю я, полагая, что речь идет только обо мне.
Чонгук улыбается. Улыбка привлекательная и заразительная, а не обычная извращенная, горестная и недоброжелательная улыбка, к которой я привыкла от таких мужчин, как он.
— Один, — Чонгук опускает ткань и проводит руками по своему внезапно усталому лицу. — Cosa devo fare con te? Sarai la mia rovina.
Что мне делать с тобой? Ты станешь моей гибелью.
Я хмурюсь. Что он имеет в виду?
— Parlo italiano anch'iо...
Я тоже говорю по-итальянски...