Осколки хрустального вечера
За день до Святочного бала идеальный, казалось бы, мир Элис Эвери разлетелся вдребезги. Всё произошло в библиотеке, которая ещё вчера была их тихим убежищем. Виктор Крам, обычно такой молчаливый и надёжный, внезапно поддался глупой, ослепляющей чистокровной ревности. Кто-то из студентов пустил глупый слух, будто Элис общается с ним только ради того, чтобы позлить Драко Малфоя и помочь Слизерину разузнать секреты Дурмстранга. Болгарский чемпион, не привыкший к интригам Хогвартса, сорвался. Его суровое лицо потемнело от обиды, и он наговорил Элис кучу резких, несправедливых обвинений, практически назвав её пешкой в чужой игре.
Элис не стала кричать или оправдываться. Она слишком уважала себя, чтобы терпеть подобное недоверие. Взглянув на него долгим, разочарованным взглядом, она спокойно, но леденяще-твёрдо произнесла: «Если ты веришь чужим сплетням, а не мне, Виктор, то нам не о чем говорить». На этом их соглашение было разорвано.
Уязвлённый Крам, ведомый упрямой гордостью, уже к вечеру демонстративно пригласил на бал Гермиону Грейнджер - отличницу с Гриффиндора, которая давно мелькала в библиотеке. Весь замок гудел от этой новости, а Элис осталась абсолютно одна, без кавалера, накануне главного праздника года.
Но отступать когтевранка не собиралась. Нэсса вложила слишком много сил в то, чтобы её младшая сестра наконец вышла из тени.
Вечер перед балом в спальне девочек Когтеврана напоминал изящный ритуал. Элис стояла перед огромным зеркалом в пол, и её сердце взволнованно трепетало.
Она смыла остатки будничной усталости, уложила свои винно-красные волосы в роскошные, мягкие голливудские волны, которые блестели в свете свечей, словно дорогой шёлк. Когда пришло время надевать платье, по комнате разнеслось тихое, благоговейное шуршание ткани. Тяжёлый кремово-белый атлас скользнул по её телу, ложась безупречными, скульптурными складками. Корсетный лиф идеально обтянул тонкую, хрупкую талию, открывая фарфоровую бледность плеч и изящную линию ключиц. Вместо обычных лямок шею Элис обнял роскошный жемчужный чокер, от которого к плечам каскадом спускались тонкие, едва весомые жемчужные нити, приятно холодящие кожу. Она медленно натянула высокие атласные перчатки, доходящие выше локтей, и закрепила на плечах длинную, невесомую накидку-шлейф. Ткань накидки была настолько полупрозрачной и воздушной, что при каждом шаге колыхалась за спиной, напоминая ангельские крылья.
Элис взглянула на себя и замерла: из зеркала на неё смотрела не привычная тихоня, а настоящая лесная нимфа, сошедшая со страниц древних легенд.
Когда она подошла к дверям Большого зала, музыка уже гремела на весь замок, а воздух был пропитан ароматом хвои, магии и дорогих духов. Элис глубоко вздохнула, расправила плечи и перешагнула порог.
Её появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Огромный зал, украшенный серебряным инеем, сверкающими сосульками и двенадцатью гигантскими елями, кажется, на секунду стал тише. По рядам студентов, магов и преподавателей покатился громкий, шокированный шёпот. Глаза всех присутствующих обратились к дверям. Люди оборачивались, толкали друг друга локтями и вытягивали шеи. Никто не мог поверить своим глазам. Элис всегда была той самой незаметной «серой мышкой» из Когтеврана, которая прятала свою природную грацию под безразмерными, мешковатыми школьными мантиями и огромными, растянутыми свитерами. Она просто скрывала свою истинную красоту от этого жестокого мира. И теперь, когда она предстала во всём своём ослепительном великолепии, контраст винно-красных волос и благородного кремового атласа буквально лишал дара речи. Парни застывали с кубками в руках, а девчонки кусали губы от зависти.
Драко Малфой, стоявший у монументальной ледяной колонны в своём безупречном парадном костюме, замер. Его маска холодного, надменного аристократа чуть не слетела с лица, а серые глаза расширились от неподдельного шока. Эта девчонка, над которой он безнаказанно издевался долгие четыре года, сейчас выглядела настолько величественно, что затмевала абсолютно всех чистокровных волшебниц в этом зале. Внутри у него вспыхнуло странное, доселе незнакомое чувство - смесь эстетического восторга и глухой, непонятной злости от того, что она посмела быть такой красивой.
Но триумф быстро сменился сокрушительной драмой. Нэсса Эвери, блиставшая в облегающем изумрудном платье, мгновенно заметила младшую сестру. Увидев, что Элис пришла без Крама и растерянно, одиноко замерла у стены, слизеринская королева пришла в бешенство. Грациозным, но опасным шагом пантеры она подошла к Драко, который как раз стоял в окружении своих друзей. Прямо при всей слизеринской компании Нэсса развернулась к Малфою и ледяным, полным презрения тоном высказала ему всё в лицо. Она жёстко заявила, что никогда не испытывала к нему ни капли симпатии, что он был для неё лишь удобной игрушкой и способом развлечься, а раз он не смог обеспечить её сестре достойный вечер, то теперь он для неё - пустое место. Развернувшись на высоких каблуках, Нэсса оставила Драко стоять посреди зала под прицелом сотен насмешливых взглядов.
Пока уязвлённый, опозоренный на глазах у всей школы Малфой переваривал этот удар по своей гордости, Элис продолжала стоять в сторонке.
Одиночество среди полыхающего весельем зала душило её. Настроение было окончательно испорчено ссорой с Виктором, как вдруг над её головой бесшумно пролетел школьный филин. В лапах птицы был зажат тяжёлый пергаментный конверт с глянцевой сургучной печатью её семьи.
Письмо от отца. Первое за долгие, мучительные два года молчания.
У Элис перехватило дыхание, а к горлу подкатил ком. В безумной надежде, что отец наконец вспомнил о ней и решил поддержать, она поспешно выбежала из душного, шумного зала в прохладный, полутёмный коридор. Дрожащими пальцами, ломая ногти, она вскрыла печать. Но вместо тёплых слов её ждал ушат ледяной, безжалостной воды.
Строчки были пропитаны ядовитой, сухой злостью. Мистер Эвери с жестоким хладнокровием отчитывал дочь за «недостойное поведение», за то, что до него доходят слухи о её сомнительных знакомствах, и за то, что она позорит древний род своим «жалким, незаметным существованием» на факультете для заучек.
Осколки хрустального вечера окончательно рассыпались в её душе. Едва сдерживая подступающие, обжигающие слёзы и крепко сжав жестокое письмо в кулаке, Элис вернулась в Большой зал лишь для того, чтобы забрать свои вещи и сбежать.
Но стоило ей сделать шаг, как дорогу ей преградил взбешённый Драко.
Унижение, нанесённое Нэссой, требовало немедленного выхода, и Элис стала идеальной мишенью для его раненого эго.
- Радуешься, Эвери?! - жёстко, срываясь на шипение, закричал он прямо ей в лицо, наступая и заставляя её вжаться в стену. - Ты ведь знала, да?
Знала, что твоя ненормальная, эгоистичная сестрица просто играет со мной всё это время! Почему ты припёрлась сюда одна? Где твой хвалёный Крам? Ты же сама мне в пустом классе хвасталась, что идёшь со знаменитостью! Из-за твоих дурацких семейных интриг меня сейчас смешали с грязью перед всей школой!
Элис, внутри которой и так выжгло всё живое после отцовского письма, даже не подняла на него глаз. У неё просто не осталось моральных сил защищаться, язвить или выстраивать привычную холодную броню когтевранки. Она беззащитно смотрела на каменные плиты пола, и Драко с ужасом заметил, как её губы дрожат, а по бледной щеке катится одна-единственная, крупная и горькая слеза, которая с тихим стуком упала на кремовый атлас платья.
- Извини... - тихо, почти беззвучно выдохнула она.
Развернувшись, Элис быстрыми шагами, едва не путаясь в длинном шлейфе своего наряда, выбежала из Большого зала, скрываясь в темноте замка.
Малфой осёкся на полуслове, так и замерев с открытым ртом. Эта одинокая, полная невыразимой боли слеза и её покорный, разбитый голос подействовали на него как ледяной душ.
Вся его напыщенная злость и уязвлённая гордость моментально испарились, оставив в груди тяжёлое, липкое и удушающее чувство вины. Он понял, что перешёл черту. Что накричал на человека, который вообще ни в чём не виноват. Не раздумывая ни секунды, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, Драко бросился следом за ней.
Элис бежала по лестницам Хогвартса, не разбирая дороги, пока ноги, ведомые подсознательным желанием оказаться ближе к небу, не привели её на самую высокую и безлюдную Астрономическую башню. Здесь гулял пронизывающий до костей зимний ветер, а над головой раскинулось бескрайнее, усыпанное холодными звёздами небо. Силы окончательно покинули её.
Подкосившись, Элис опустилась прямо на холодный каменный пол, подтянула колени к груди, спрятала в них лицо и отчаянно, горько зарыдала. В этих тихих всхлипах выходила вся боль: за предательство Виктора, за жестокость отца и за несправедливые обвинения Малфоя.
Драко поднялся на башню несколько минут спустя, тяжело дыша после быстрого бега. Увидев эту хрупкую, содрогающуюся от плача фигуру в роскошном белом платье посреди мрачной башни, он замер на пороге. Ему стало жутко, невыносимо неловко - он был свято уверен, что до этого состояния её довели именно его жестокие слова в зале. Немного помявшись и проклиная себя за нерешительность, Малфой тихо, стараясь не шуметь обувью, подошел ближе. Он запустил руку в карман брюк, достал чистый, пахнущий ментолом шёлковый платок с фамильной монограммой и молча протянул ей.
Элис вздрогнула от неожиданности и медленно подняла свои большие, опухшие от слёз глаза. Ничего не сказав и не задавая вопросов, она дрожащей рукой взяла платок и принялась неумело вытирать лицо. Из-за обильных слёз весь её праздничный макияж - тушь и аккуратные стрелки - полностью размазался и стёрся, оставляя кожу чистой и бледной.
Драко стоял над ней, внимательно всматриваясь в её очищенное от косметики лицо, освещённое лишь холодным лунным светом. И именно сейчас, без масок и прикрас, он вдруг отчётливо заметил, какая Элис на самом деле милая, утончённая и по-настоящему красивая. В этот миг в его сознании что-то с грохотом перевернулось. В памяти вспыхнули все те четыре года, что он издевался над ней, давал обидные прозвища и высмеивал перед школой. И ради чего? Ради глупого одобрения Крэбба и Гойла, ради поддержания статуса крутого парня. А она... она всё это время молча несла этот крест, страдала от ледяного одиночества дома и в школе, но никогда, ни единым словом или жалобой не выдала, как сильно ей на самом деле больно.
Малфой почувствовал такую сильную, удушающую волну стыда, какой не испытывал за всю свою жизнь. Ему захотелось провалиться сквозь землю.
Он не умел утешать, не знал правильных слов, поэтому просто молча опустился на холодные плиты башни рядом с ней. Он сел на безопасном расстоянии, скрестив ноги, и просто остался охранять её покой в этой звенящей ночной тишине.
Элис, истощённая морально до самого дна, снова опустила голову на колени. Её плач постепенно утих, сменившись редкими прерывистыми вздохами. Прохладный ночной воздух и мерное присутствие человека рядом подействовали убаюкивающе. Сама того не замечая, она уснула прямо на полу башни, по-прежнему крепко сжимая в пальцах измятый листок отцовского письма.
Заметив, что её дыхание стало глубоким и ровным, Драко тихо вздохнул. На башне становилось опасно холодно, а её платье совсем не защищало от сквозняков. Он поднялся, расстегнул пуговицы и снял свой дорогой, тяжёлый парадный пиджак. Максимально аккуратно, едва дыша, чтобы не дай бог её не разбудить, он накинул его на её беззащитные плечи. В этот момент его взгляд случайно упал на измятый пергамент в её расслабившейся ладони.
Любопытство и странное, болезненное беспокойство взяли верх. Драко осторожно, миллиметр за миллиметром, вытянул листок из её пальцев.
Пробежав глазами по строчкам, Малфой буквально похолодел, а его челюсти сжались до скрежета. Это было письмо от мистера Эвери. Читая эти жестокие, сухие, бьющие наотмашь слова отца, адресованные собственной дочери, Драко чувствовал, как внутри него закипает бешеная, неконтролируемая ярость. Ему, как сыну Люциуса Малфоя, был слишком хорошо знаком этот чистокровный деспотизм и вечные завышенные требования, но писать такое беззащитной девочке... Это было за гранью человечности. Теперь он понимал, почему её мир рухнул. Она плакала не из-за него. И от этого осознания стыд смешался с глубоким пониманием её боли.
Драко бережно, свернув пергамент, вложил его обратно в её ладонь. Он бросил на спящую когтевранку последний, странный, непривычно тёплый взгляд, развернулся и тихо покинул башню, растворившись в темноте замка.
Когда Элис открыла глаза, на Астрономической башне уже занимался бледный, розовато-серый зимний рассвет. Драко рядом, конечно же, не было, но на её плечах по-прежнему лежал чужой, тёплый и спасительный пиджак, насквозь пропитанный его дорогим парфюмом с нотками ментола и хвои.
Слегка улыбнувшись от этого странного ощущения защиты, она укуталась в него поплотнее и побрела к себе. Кое-как добравшись до башни Когтеврана и назвав пароль, Элис тихо скользнула в спальню девочек. Но стоило ей подойти к своей кровати, как она застыла: на её прикроватном столике лежал небольшой, аккуратно сложенный кусочек пергамента.
Элис взяла его и развернула. На листке красовалась всего одна короткая строчка, написанная размашистым, но на удивление старательным и изящным почерком:
«Прости за сегодня. D.M.»
Она ошарашенно захлопала глазами, глядя на инициалы. В голове не укладывалось: как гордый Малфой вообще смог передать сюда записку, если парням из других факультетов (а уж тем более слизеринцам) ход в спальни Когтеврана строго заказан?
- Это Малфой отдал её мне, когда я возвращалась под утро из гостиной, - раздался тихий, сонный, но как всегда мечтательный голос Луны Лавгуд с соседней кровати. Луна слегка улыбнулась, выглядывая из-под пушистого одеяла. - Он выглядел очень взволнованным и бледным, Элис. Он очень просил, чтобы я положила её именно на твой стол, прямо перед твоим приходом.
Элис перевела взгляд с Луны на записку, а затем на пиджак, который она аккуратно повесила на спинку стула. На её губах впервые за эти долгие, кошмарные сутки появилась слабая, но по-настоящему лёгкая, искренняя и тёплая улыбка. Несносный, высокомерный Драко Малфой впервые в своей жизни переступил через гордость и искренне перед кем-то извинился.
Перед ней.
Быстро переодевшись в мягкую пижаму, Элис забралась под тёплое одеяло. Всё произошедшее на башне казалось невероятным сном, но записка в руке грела душу. Засыпая с удивительно лёгким сердцем, Элис поймала себя на мысли, что, возможно... этот слизеринский принц не такой уж безнадёжный. И, возможно, она действительно сможет его простить.