Глава 4 - дом, милый дом

я нажимаю на дверь, и она поддаётся сразу, как будто меня действительно ждали. из прихожей пахнет жареным луком и чем-то тёплым, домашним: бульоном, хлебом, стиранным бельём, которое сушат слишком близко к батарее. свет — мягкий, жёлтый, ламповый. тот самый, от которого хочется снять куртку и стать маленькой.

— ты пришла? — мама зовёт из кухни, не выглядывая. голос ровный, усталый — знакомый до боли.
— разувайся, — откликается отец из комнаты, где всегда стоит телевизор. у него привычка говорить громче, чем нужно, перекрикивая новости.
я послушно снимаю обувь. на коврике остались влажные следы — мои и ещё чьи-то, более крупные, размазанные в стороны. я оглядываюсь: в прихожей висят чужие куртки. тёмные, тяжёлые. ни одной женской.

я провожу пальцами по лицу — проверяю. да, пустота на месте глаза всё ещё там, пальцы влажные. я жду реакции, когда мама увидит меня. жду испуга, вопросов, крика, но когда захожу на кухню, она просто ставит на стол тарелку супа и говорит:

— садись, пока горячее.

она даже не поднимает взгляд.
я сажусь. ложка в руке дрожит. в супе плавают полоски куриного мяса, морковь, жирные круги масла. всё выглядит нормально. слишком нормально. я наклоняюсь ближе и чувствую запах... и вдруг он сдвигается: за бульоном — то самое сладко-кислое амбре гнили, желчи, влажных перьев. я моргаю, запах исчезает.

— ты рано, — говорит мама. — у тебя же потом пара.

я медленно поднимаю голову.

— я устала сегодня.. — тихо проговариваю я.

она замолкает на секунду, как будто ищет нужное слово, и вместо ответа поправляет кастрюлю на плите.
из комнаты доносится гул телевизора. новости, дикторский голос. я слышу обрывки слов: «город», «перекрыто движение», «утилизация птицепродуктов», «не паниковать». звук то приглушается, то становится слишком громким — будто кто-то крутит ручку громкости туда-сюда, играя.

— пап? — зову я.
— а? — он отзывается, но не появляется.
голос сухой, механический, как запись.

я поднимаюсь и иду в зал. отец сидит в кресле боком к экрану, лицо освещено голубым светом. он действительно смотрит новости, но глаза у него слегка расфокусированы, будто он глядит сквозь экран. на журнальном столике пульт, пепельница, кружка. всё как всегда, но телевизор... не подключён к розетке. шнур болтается в воздухе.
я возвращаюсь на кухню. мама перемешивает суп деревянной ложкой, хотя он уже в тарелках. движение круг за кругом, одно и то же, слишком медленное. я смотрю на её руку и замечаю: под ногтем что-то тёмное, как сгусток засохшей крови, или грязь, или перо? я моргаю — и там просто тень.

— ма, — говорю тихо. — посмотри на меня.

она поворачивается. вот он, момент. сейчас заметит. скажет: «господи, что случилось?» обнимет. позвонит врачу. мир вернётся.
но она смотрит прямо мне в лицо — туда, где пустота — и улыбается мягко, почти виновато.

— ты устала. поешь и ляжешь.

я чувствую, как холод волнуется где-то в груди. не страх, а провал. значит, она не видит? не хочет видеть? или... видит, но считает нормальным?
я снова опускаюсь на стул. ложка касается супа. жирный круг расползается, и в нём отражается лампа. и моё лицо, одним глазом. второго нет, но на секунду кажется, будто в глубине бульона плавает что-то круглое, бледное, с темным центром. глаз? я дёргаюсь назад. поверхность закрывается волной.
шаги в коридоре.
я оборачиваюсь — на кухонном пороге стоят двое. их я не знаю. высокая женщина в длинной тёмной одежде и мужчина в сером пальто, не снятом. лица бледные. глаза чуть влажные, как у людей, только что вышедших из тумана.

— мы не помешали? — спрашивает женщина.
мама улыбается шире, чем раньше: — проходите, конечно. мы как раз ужинаем.

никто не спрашивает, кто они такие. никто не представляется. они садятся напротив меня. мужчина складывает руки на столе, и я замечаю, что у него под кожей на запястье шевелится тонкая податливая линия, будто что-то живое ползёт изнутри вверх к пальцам.

— ты Яна, верно? — спрашивает женщина.

я замираю. горло пересыхает.
мама кидает взгляд: — да, Яна у нас редко бывает, всё занята...

моё сердце ударяет слишком громко. они называют меня Яной.

мама тоже. она знает моё настоящее имя, всегда знала. почему сейчас нет?

— Ари, — шепчет мужчина почти без движения губ. я едва разбираю звук.
— или всё-таки Яна? выбирай быстрее. время на обед короткое.
его глаза не моргают.
я отодвигаю тарелку. стул скрипит. в супе вновь шевелится что-то белое.

— мне нужно... — начинаю, не зная, что сказать. — в комнату, сейчас вернусь.

мама кивает, даже не оборачиваясь. снова мешает ложкой в кастрюле. мужчина следит за мной, не двигаясь головой — глаза скользят по траектории моего шага, как у животного.
я выхожу в коридор. дверь в мою старую комнату приоткрыта. изнутри темнота, на полу тянется полоска перьев, будто кто-то принёс их на подошвах и оставил след. я смотрю на свои носки — чисто, значит, след не мой.
из зала доносится голос диктора: «...в целях санитарного контроля временно проводятся... глубинные зачистки... продукты птичьего происхождения утилизируются... не прикасайтесь...» потом другой голос, будто наложенный поверх: «у вас час до следующей пары. успейте поесть.»

мне становится трудно дышать.
я закрываю дверь в свою комнату и прислоняюсь спиной к стене. комната выглядит почти правильно: кровать, стол, постеры, коробка с тетрадями. но подоконник влажный, на стекле изнутри — разводы, как если бы кто-то дышал долго, тяжело. я подхожу к зеркалу.

в отражении — я, один глаз, пустота. след от пальцев на щеке, где меня хватали.
за моим плечом, в дверном проёме, медленно появляется силуэт женщины в длинной тёмной одежде. она не входит. просто стоит и смотрит на меня. слишком много глаз в её лице. больше, чем положено.

— поешь, Ари, — шепчет она. — пока ещё есть время.

я моргаю — и в дверях никого нет. из кухни пахнет курицей. сладко-кисло.
я понимаю: это не дом. это место, которое знает, как должен выглядеть мой дом. и старается убедить меня, что всё нормально.

мне нужно решить: остаться — и делать вид, что я Яна; или уйти — пока двери не закрылись.