Глава 39

«С ней все будет хорошо», – голос Сгаэль звучал нежнее, чем во все те разы, когда она снисходила до разговоров со мной. Но ведь она и выбрала меня не потому, что меня нужно утешать. Она выбрала меня за шрамы на спине и за тот простой факт, что я – внук ее второго всадника, того, кто не пережил квадрант.
«Ты не знаешь, будет или не будет. Никто не знает».
Прошло три дня, а Вайолет так и не очнулась.
Три бесконечных дня в этом кресле, на грани между разумом и безумием, не спуская глаз с ее поднимающейся и опускающейся груди, чтобы знать, что она еще дышит.
Мои легкие наполнялись только вместе с ее, а время между ударами моего сердца занимал острый всепоглощающий страх.
Она никогда не казалась хрупкой, но теперь, на моей кровати, с бледными, растрескавшимися губами, была именно такой, и кончики ее волос выглядели тусклее, чем обычно, лишившись металлического блеска. Три дня казалось, что жизнь истекает из тела, лишь тень ее души задержалась под кожей.
Но сегодня утренний свет показал, что ее щеки под темной линией от летных очков румяней, чем вчера.
Какой же я идиот. Надо было оставить ее в Басгиате. Или послать с Аэтосом, пусть и ослабив связь с Тэйрном. Ей не должно было достаться наказание полковника Аэтоса. За мое преступление, о котором она даже не знала. Даже не подозревала.
Я провел рукой по волосам. Пострадала не только она.
Лиам был бы жив.
Лиам. Чувство вины объединилось с сокрушительной скорбью, и я с трудом вдохнул из-за боли в груди. Я приказал брату сберечь ее, и этот приказ его убил. Его смерть – на моих руках.
Надо было догадаться, что ждет нас в Альдибаине…
«Надо было рассказать ей о вэйнителях. Я ждал, когда ты скажешь, а теперь она страдает», – прорычал Тэйрн.
Дракон – живое огнедышащее воплощение моего позора. Но хотя бы объединяющая нас четверых связь еще на месте, пусть он пока и не мог достучаться до нее, – а значит, Вайолет еще жива.
Пусть проклинает меня сколько хочет, главное, чтобы ее сердце билось.
«Много чего надо было сделать по-другому».
А чего делать было не надо, так это бороться с чувствами к ней. Надо было держаться за нее с того первого поцелуя, как мне и хотелось, и не отпускать от себя, нужно было раскрыться целиком.
Каждый раз, как я моргал, веки казались наждаком, но я боролся со сном всеми силами. Сон – это где я слышал ее душераздирающий крик, слышал, что Лиам погиб, слышал снова и снова, как она называет меня гребаным предателем.
Ей нельзя умирать – и не только потому, что тогда я сам могу не выжить. Ей нельзя умирать, потому что я знаю, что, даже если выживу, не смогу без нее жить. Где-то между потрясением от нашего влечения на той башне и пониманием, что она рискнула жизнью, отдав в тот первый день на парапете сапог другому, и тем днем, когда она метнула в меня кинжалы под дубом, я дрогнул. Надо было догадаться о том, как нам опасно сближаться, уже когда я положил ее на лопатки и показал, как легко она могла бы убить меня на мате, – этой уязвимости я не показывал никому другому, – но я только отмахнулся от неоспоримого влечения к несравненной женщине. Глядя на ее победу на Полосе, глядя, как потом она защищала Андарну на Молотьбе, я дрогнул, пораженный и ее умом, и ее благородством. Когда я ворвался к ней и увидел предательскую руку Орена на ее горле, тот гнев, из-за которого оказалось так легко прикончить всех шестерых, не поведя и бровью, должен был намекнуть, что я лечу в пропасть. А когда она улыбнулась мне, освоив щит в считаные минуты, когда ее лицо озарилось под падающим снегом, я окончательно пал.
Мы еще даже не целовались, а я уже влюбился.
А может, все началось, когда она метала ножи в Барлоу, или когда меня поглотила ревность при виде ее поцелуя с Аэтосом, о чем я сам мечтал не знаю сколько раз. Оглядываясь назад, я находил тысячи небольших моментов, что толкнули меня за край, влюбили в женщину, сейчас спящую в постели, где я ее всегда и представлял.
И я ей так и не признался. Пока она не впала в бред от яда. Почему? Потому что боялся отдать власть надо мной, когда она и так ее получила? Потому что она дочь Лилит Сорренгейл? Потому что она то и дело давала шанс Аэтосу?
Нет. Потому что не мог этого сказать без полнейшей честности во всем, а после того ее взгляда у озера, после этого предательства…
От шороха простыней я вздрогнул, бросил взгляд на нее и впервые вдохнул полной грудью с тех пор, как она упала со спины Тэйрна. Ее глаза были открыты.
– Проснулась. – Мой голос хрипел, словно его волочили по камням, хотя я думал, что только сердце болит.
Я с трудом вскочил на ноги и сделал два шага, отделяющих меня от кровати. Проснулась. Жива. И… улыбается? Наверное, игра света. Она же хотела меня сжечь заживо.
– Можно проверить рану? – Матрас слегка прогнулся под моим весом.
Она кивнула и потянулась, как кошка, дремавшая на солнце.
Сняв одеяло, я развязал халат поверх короткой ночной сорочки, в которую переодел ее в тот первый вечер, и медленно приподнял подол над шелковой кожей бедра, мысленно готовясь увидеть черные щупальца, изуродовавшие ее вены во время боя, но постепенно погасшие со времени приезда. Там ничего не было. Только тонкая серебристая черточка в дюйме над бедренной костью. Я едва не застонал от облегчения.
– Чудо.
– Что – чудо? – прохрипела она, глядя на свой новый шрам.
Блядь. Из меня получился бы ужасный целитель.
– Воды.
Рука тряслась то ли от усталости, то ли от облегчения, – плевать, от чего именно, – когда я налил ей стакан из кувшина на моей тумбочке.
– Наверное, тебя замучила жажда.
Она села, взяла стакан и осушила до дна.
– Спасибо.
– Ты. – Я поставил стакан обратно и повернулся к ней, глядя в ореховые глаза, не отпускавшие меня со времен парапета. – Это ты – чудо, – договорил я шепотом. – Я был в полнейшем ужасе, Вайолет. Просто словами не передать.
– Все хорошо, Ксейден, – сказала она тихо, положив ладонь на мое заходящееся сердце.
– Я думал, что потерял тебя.
Признание звучало глухо, как будто эти слова меня душили, и может, я рисковал после всего, через что заставил ее пройти, но все же не удержался и наклонился губами к ее лбу, потом – виску. Боги, я бы целовал ее вечно, если бы это удержало нас от новых ссор, удержало в этом девственно-чистом мгновении, когда я мог верить, что между нами все будет хорошо, что я не запорол бесповоротно лучшее, что со мной случалось.
– Ты меня не потеряешь. – Она недоуменно посмотрела на меня с такой улыбкой, словно я сказал какую-то глупость. А потом наклонилась и поцеловала.
Она все еще меня хотела. Сердце от этого откровения так и воспарило. Я сделал поцелуй глубже, провел языком по мягкой нижней губе и легонько всосал этот нежный изгиб. Большего не требовалось, чтобы страсть заполнила меня с ног до головы, жаркая и требовательная. С нами так всегда – малейшая искра разжигала целый пожар, пожирающий любые мысли, кроме тех, как заставить ее стонать. И впереди целая жизнь таких мгновений, когда я смогу раздеть ее догола и наслаждаться каждым изгибом и впадинкой, но сейчас еще не время, – она не провела в сознании и пяти минут. Я отстранился, медленно освобождая ее губы.
– Я все восполню, – пообещал я, взяв ее нежные руки своими грубыми. – Я не говорю, что мы больше ни разу не поссоримся или что тебе больше не захочется бросаться в меня ножами, когда я неизбежно поведу себя как козел, но клянусь: я всегда буду стараться стать лучше.
– Что восполнишь? – она отстранилась с вопросительной улыбкой.
Я заморгал, нахмурился. Она потеряла память?
– Что ты помнишь? Когда мы тебя доставили, яд уже дошел до мозга, и…
Ее глаза вспыхнули, что-то изменилось – что-то, от чего мой желудок рухнул, как камень в болото, – и она отдернула руки.
Отвернулась, ее глаза остекленели, и я понял, что она связывается с драконами.
– Не паникуй. Все в порядке. Андарна изменилась, но она… все еще она. – Теперь она охренительно огромная, но этого я Вайолет не сказал. И еще пропал ее дар, если верить Тэйрну, но на эти новости время еще будет. Вместо этого я добавил: – Целитель говорит, что не знает долговременные эффекты яда, потому что еще с таким не сталкивался, и никто не знает, когда к тебе вернется память и есть ли какие-то другие побочные эффекты, но обещаю…
Она вскинула руку и оглядела комнату, словно впервые увидев, где мы, потом спешно отползла по кровати, запахивая халат. От ее взгляда мою грудь словно сжали тиски. Она вскочила и бросилась к большим окнам моей спальни.
Окна смотрели с горы, на которой возведена эта крепость, на долину внизу, на обугленные деревья, образующие ту самую линию, где землю обожгли до камней, и на тихий городок – бывшую столицу под названием Аретия.
Городок, который мы потом и кровью вновь возводили из щебня и руин.
– Вайолет? – подойдя, я не опускал щиты, чтобы не вторгаться, но, боги, я бы все отдал, чтобы узнать, о чем она думала.
Округлившимися глазами она осмотрела городок, каждый дом с одинаковыми зелеными крышами, потом задержалась взглядом на храме Амари – самой известной достопримечательности после нашей библиотеки.
– Где мы? И не смей мне лгать, – сказала она. – Больше никогда.
Больше никогда.
– Ты помнишь.
– Помню.
– Слава богам, – выдохнул я, запустив пальцы себе в волосы.
Хороший знак – значит, она действительно исцелилась, – но… проклятье.
– Где. Мы? – отчеканила она каждое слово, пронзив меня взглядом. – Говори.
– Судя по тому, как ты на меня смотришь, ты и так поняла. – Не может быть, чтобы эта умная женщина не узнала наш храм.
– Похоже на Аретию, – показала она на окно. – Есть только один храм с такими колоннами. Я видела рисунки.
– Да. – Просто. Охренеть. Какая. Гениальная.
– Аретию сожгли дотла. Я и эти рисунки видела – те, что писцы привезли для показа публике. Мать говорила, что собственными глазами видела угли. Так где мы? – она повысила голос.
– В Аретии.
Как же невероятно свободно я чувствовал себя, отвечая ей только правду.
– Перестроена или не горела? – она повернулась ко мне спиной.
– В процессе восстановления.
– Почему я об этом не читала?
Я начал было отвечать, но она подняла руку – и я подождал. Она догадалась меньше чем за минуту.
Показав на мою метку восстания, она сказала:
– Мельгрен не может видеть намерения, когда вас больше трех рядом друг с другом. Вот почему вам запрещено собираться вместе.
Как тут удержаться. Я улыбнулся. И эта охренительно гениальная женщина – моя. Или была моей. Будет, если что-то зависело от меня. Хотя, скорее всего, нет. Я вздохнул, тут же утратив свою улыбку. Проклятье.
Нет, я не сдамся, пока она не ответит четко.
Пусть между нами все сложно, но мы и сами – сложные.
– А еще мы не настолько крупные, чтобы привлекать внимание писцов. Мы не прячемся. Просто… не афишируем свое существование. – Именно поэтому все здесь еще формально… мое. Знать не торопилась тратить деньги на выжженный город и платить налоги за бесполезную землю. В конце концов они заметят. В конце концов я ее лишусь. А потом лишусь головы. – Я расскажу тебе все. Только спрашивай.
Она напряглась.
– Сейчас скажи только одно.
– Что угодно.
– Скажи… – она, содрогнувшись, вздохнула. – Лиам правда мертв?
Лиам. Мои ребра пронзил новый укол скорби. Мгновения текли в молчании, пока я искал подходящие слова, но их не было, и я просто достал из кармана недавно законченную им фигурку Андарны размером с ладонь.
Она повернулась ко мне, тут же уставившись на фигурку, и на ее глазах показались слезы.
– Это я виновата.
– Нет. Я. Если бы я рассказал тебе раньше, ты была бы готова. Ты бы наверняка сама нас научила с ними бороться, изучив книги. – Моя душа разрывалась снова при виде того, как она утирала ручейки слез. Я положил фигурку ей в ладонь. – Я знаю, что надо было ее сжечь, но не смог. Мы похоронили его вчера. Ну, остальные. Я ни разу не выходил из этой комнаты. – Наши взгляды столкнулись, всеми фибрами души хотелось потянуться к ней, но я знал, что сейчас я последний, у кого она будет искать утешения. – Я ни разу не покидал тебя.
– Что ж, ты прямо заинтересован в моем выживании, – бросила она с саркастичной улыбкой и все еще стоящими в глазах слезами. – А теперь дай мне одеться – и мы поговорим.
– Выгоняет меня из собственной комнаты, – я испробовал тот саркастичный, дразнящий тон, за которым так легко было от нее прятаться, но тут же перестал и уточнил. – Из новой.
– Живо, Риорсон.
Я не удержался и поморщился, как от удара. Она никогда не называла меня по фамилии. Может, не любила вспоминать, что я сын Фена Риорсона и что причинил ее семье мой отец, но для нее я всегда оставался Ксейденом. Это изменение напоминало бездонную пропасть, смертельный удар.
– Ванная там, – я показал на противоположный конец комнаты и направился к выходу, закинув меч на плечо.
Мой кузен, привалившись к стене, беседовал с Гарриком, который щеголял новым здоровенным шрамом от виска до подбородка, но, когда я закрыл за собой дверь, оба замолкли, напрягшись. Гаррик выпрямился во весь рост.
– Очнулась.
– Слава Амари, – сказал Боди, расслабив плечи.
Его рука все еще на перевязи, восстанавливалась после четырех переломов из-за боя с вэйнителями.
– Ей придется выбирать. – Я посмотрел на Гаррика, заметив в его глазах тревогу. Он уже говорил, что верит – она сохранит наш секрет. А эта тревога – из-за моего состояния, если она не простит, что я не рассказал ей раньше. – Либо она сохранит секрет, либо нет.
– Это уже предстоит узнавать тебе, – ответил он. – А потом учить, как скрывать мысли от Аэтоса, если она согласится.
– А что с летунами?
– Сирена жива, если ты об этом спрашиваешь, – ответил Боди. – Как и ее сестра. Но вот остальные…
Он покачал головой.
Хотя бы они выжили. И теперь, когда Вайолет проснулась, я наконец мог дышать.
– Вы уже выяснили, что за шкатулку Шрадх вынес на спине из Рессона?
Дракон Гаррика был особенно чуток к рунам, и благодаря ему мы нашли и извлекли из-под обломков часовой башни маленькую железную шкатулку.
– Над этим сейчас работают. Надеюсь, получим ответ в следующие пару часов. Я рад, что она цела, Ксейден. Пойду передам остальным. – Гаррик кивнул и развернулся.
Надо сказать, что он знал замок едва ли хуже меня, учитывая, что здесь он проводил каждое лето до отречения – или отступничества, как наваррцы прозвали папино восстание.
Забавно, что люди переименовывают все, что им не нравится. Мы утратили веру, что наш король когда-нибудь поступит правильно. А предателями прозвали нас.
Боди наморщил нос.
– Чего?
– От тебя несет, как из драконьей задницы.
– Отвали. – Я рискнул принюхаться и не смог поспорить. – Теперь я живу у тебя.
– Для меня это честь!
Я показал средний палец и направился к нему в комнату.
* * *
Через час я, чистый и нетерпеливый, ждал у дверей своей комнаты с новой летной формой, пока Боди старался как умел поднять мне настроение, и наконец Вайолет открыла дверь.
Я чуть язык не проглотил при виде ее распущенных мокрых волос, завивающихся чуть ниже груди. Не понять, почему из-за этих серебристых локонов хочется трахнуть ее на месте, да и когда понимать – все мои мысли были о том, чтобы сдержаться и не наброситься на нее.
Она существует – и я возбуждаюсь. За прошедший год я просто смирился с этой истиной.
Боди ухмыльнулся, прямо как моя тетушка:
– Рад видеть тебя живой-здоровой, Сорренгейл, – потом хлопнул меня по плечу и направился прочь, оглянувшись через плечо. – Я пока за запасным планом. Удачи.
Боги, как же хотелось сгрести ее в охапку и любить, пока она не забудет все, кроме того, как хорошо нам вместе, но, уверен, теперь это последнее, чего она хотела.
– Заходи, – сказала она тихо, и у меня застучало сердце.
– Если приглашаешь.
Я вошел, мучаясь от недоверия в ее глазах.
Поверит мне Вайолет или нет, я ей никогда не лгал. Ни разу.
Просто и правды не говорил.
– Все это… осталось с тех пор? – спросила она, окидывая взглядом спальню.
– Основа крепости – каменная, – сказал я, пока она разглядывала своды потолка, естественное освещение из окон, занимающих всю западную стену. – Камень не горит.
– Да.
Я сглотнул. С усилием.
– Думаю, после всего, что ты видела, я должен задать тебе простой вопрос. Ты с нами? Ты готова сражаться на нашей стороне? – Так же легко она могла бы сдать нас всех. Раньше она не знала всего, но теперь – да.
– С вами. – Она кивнула.
Облегчение пронеслось по мне явственнее и сильнее, чем сила, что я черпал у Сгаэль, и я потянулся к Вайолет.
– Прости, что пришлось… – слова умерли на языке, когда она отступила от прикосновения.
– Этого не будет.
В ее ореховых глазах жил целый мир боли – я не мог не поежиться.
– Если я верю тебе и готова с вами сражаться, это еще не значит, что я снова доверю тебе свое сердце. А я не могу быть с тем, кому не доверяю.
В моей груди что-то треснуло.
– Я никогда тебе не врал, Вайолет. Ни разу. И не совру.
Она отошла к окну и взглянула на город, потом медленно обернулась ко мне.
– Дело даже не в том, что ты это скрывал. Это я понять могу. Дело в легкости. Как легко я впустила тебя в сердце – и не получила того же взамен.
Она покачала головой, и я все еще видел ее любовь, но за толстыми стенами, которые сам же и вынудил возвести.
Я люблю ее. Конечно люблю. Но если сказать это сейчас, она решит, что у меня другие причины – и если честно, будет права.
Я не потеряю без боя ту единственную в своей жизни, в кого влюбился.
– Ты права. У меня были секреты, – признался я, снова приближаясь, шаг за шагом, пока нас не разделило всего несколько футов. Я положил руки на стекло по сторонам от ее головы, словно поймав, хотя мы оба знали, что она может уйти, если захочет. Но она не двинулась с места. – Я не сразу тебе поверил, не сразу понял, что влюбился.
Кто-то постучал. Я не обратил внимания.
– Не надо так говорить, – она подняла подбородок.
Но я не упустил то, как она посмотрела на мои губы.
– Я влюбился в тебя, – я опустил голову и заглянул прямо в ее прекрасные глаза. Может, она и в ярости, но, клянусь Малеком, не переменчива. – И знаешь что? Может, ты мне больше не доверяешь, но все еще меня любишь.
Ее губы раскрылись – но она не стала спорить.
– Однажды я тебе уже доверилась, второго раза не будет.
Она скрыла обиду.
Больше никогда. Больше никогда эти глаза не отразят боль, что причинил я.
– Я все испортил, не рассказав раньше, и даже не буду оправдываться. Но теперь я доверяю тебе свою жизнь – жизнь всех здесь. – Я рискнул всем, уже доставив ее сюда, а не забрав обратно в Басгиат. – Я расскажу все, что ты попросишь, и все, что не попросишь. Я каждый день своей жизни буду зарабатывать твое доверие.
Я и забыл, на что похоже, когда тебя любят, любят по-настоящему, истинно, – папа умер уже много лет назад. А мама… Об этом даже не будем. Но затем Вайолет дала мне те слова, свое доверие, свое сердце – и я вспомнил. И буду проклят, если не стану за них бороться.
– А если это невозможно?
– Ты все еще меня любишь. Значит, возможно.
Боги, как я изнывал по поцелую, чтобы напомнить ей, как нам хорошо вместе, – но я бы не стал навязываться, пока она не попросит.
– Я не боюсь потрудиться, особенно когда знаю, как велика награда. Лучше проиграть во всей этой войне, чем жить без тебя, и если для этого придется доказывать свою любовь снова и снова, я готов. Ты отдала мне сердце – и я его сохраню.
А мое уже принадлежит ей. Даже если она этого не знает.
Ее глаза расширились, будто она наконец увидела решимость в моих.
Пора ей было узнать все. И Вайолет не станет отсиживаться за стенами Басгиата – особенно теперь, понимая, как в них все прогнило.
Она будет сражаться на моей стороне.
В дверь снова настойчиво постучали.
– Блин, какой он нетерпеливый, – пробормотал я. – Насколько я знаю его, у тебя двадцать секунд на вопрос.
Она моргнула:
– Все еще надеюсь, что послание в Альдибаине касалось Военных игр. Как думаешь, мы могли просто случайно затесаться в нападение виверн на тот пост?
– Это точно не случайность, сестра, – сказал он с порога.
Я вздохнул и отодвинулся, глядя, как округляются глаза Вайолет, когда она увидела, кто стоит в дверях.
– Я же говорил, что знаю лучших мастеров по зельям, – тихо произнес я. – Тебя не исцелили. Тебя восстановили.
– Бреннан? – она уставилась на брата с широко раскрытым от шока ртом.
Бреннан только ухмыльнулся и раскрыл объятия.
– Добро пожаловать в революцию, Вайолет.