25.

Закрывая за собой входную дверь, я сразу понял — дома не пусто. С кухни доносился шум воды и негромкая инди-музыка из нулевых, та самая, под которую хочется готовить, не спеша и с хорошим настроением. Мама вернулась.

Я едва успел стянуть кроссовки, как она, видимо услышав, что дверь открылась, вышла в прихожую. Я инстинктивно спрятал покупки за спиной, будто мне снова лет пять, и я тащу в дом что-то запрещённое.

Она улыбнулась, слишком уж понимающе.

— Сэмуэль, — протянула мама, — ты так тихо закрыл дверь... думал, я не услышу?

— Что вы, сеньора Мариса, — ответил я с напускной серьёзностью. — Я ни секунды не сомневался в вашем слухе. Как тётушка Мануэла? Как дядя Серхио? Бизнес идёт в гору?

Я засыпал её вопросами, одновременно стараясь, чтобы пакеты за моей спиной выглядели максимально... невидимыми. Мама никогда не одобряла вредную еду.

— Ваша любимая тётушка чувствует себя прекрасно, храни её Господь, — улыбнулась мама. — А вот вы, молодой сеньор, явно что-то от меня скрываете.

— Хах, с чего вы взяли? — я нервно усмехнулся. — В работе всё хорошо, по учёбе... если память меня не подводит, каникулы ещё не закончились...

Она прищурилась и кивнула вниз:

— Пакет.

— Что?.. Ах, пакет! — я замялся. — Там спортивное питание. Всё самое полезное. Овощи, фрукты, витамины... это для сил, для здоровья...

И именно в этот момент пакет предательски порвался. Всё моё сомнительное богатство с глухим шорохом вывалилось прямо к ногам мамы.

Я замер.

Со стороны, наверное, выглядел как пятилетний мальчишка, которого поймали с щенком, тайком притащенным домой. Истина раскрыта, приговор неизбежен.

Я покраснел.

Чёрт. Сегодня явно не мой день. Сначала кофе, теперь это. За какие заслуги судьба решила так изящно меня троллить?

Я уже мысленно приготовился к лекции: про здоровое тело, про дух, про консерванты, красители и ответственность за собственный организм.

Но вместо этого мама... рассмеялась.

— Малыш Сэмми, — сказала она, и от этого давно забытого обращения внутри что-то ёкнуло, — ты так вырос.

Она присела, помогая собрать всё с пола.

— Ты уже взрослый, — продолжила она спокойно. — И сам должен понимать, что вредно, а что нет. Я не могу и не хочу запрещать тебе есть то или иное. Если захотелось — ешь. Я уверена, что ты нечасто позволяешь себе такое. Но тебе не нужно прятаться и бояться, будто ты делаешь что-то ужасное.

Она посмотрела на меня и мягко добавила:

— Мой малыш.

Мама собрала последние упаковки, протянула мне пакет и обняла. Провела ладонью по волосам — так, как делала всегда, когда хотела убедиться, что со мной всё в порядке.

— Ты сегодня какой-то другой, — сказала она тихо. — И мне эти перемены нравятся.

Она заглянула мне в глаза.

— Есть причина?

Я отвёл взгляд. Пока не был готов произнести вслух эту глупую, опасную, слишком живую правду:
«Сэмуэль влюбился».

Мама, будто почувствовав это, не стала настаивать. В её взгляде было только понимание.

— Когда захочешь поделиться, — сказала она мягко, — я буду рада тебя выслушать. Не закрывайся от меня.

Она улыбнулась и вернулась на кухню, где снова зашумела вода и заиграла музыка.

А я остался стоять в прихожей с пакетом в руках и внезапным осознанием:
стена, которую я так долго и старательно выстраивал вокруг себя, начала трескаться.

И, к моему удивлению, это больше не пугало.

Но я решил, что слишком расслабляться всё-таки не стоит.
Оставив свой клад с консервантами и красителями в комнате, я спустился на кухню.

С трудом натянув привычную маску
«Сэмуэль Ментор — хороший сын и гордость родителей»,
я вошёл внутрь.

Дома были только я и мама.

Она стояла у плиты, помешивая овощи в сковороде, и негромко подпевала мелодии, доносившейся из колонки. Музыка смешивалась с запахом специй и масла — уютно, по-домашнему, почти опасно для моего внутреннего равновесия.

— Могу ли я вам помочь, сеньора? — спросил я.

Она слегка удивилась и даже обернулась. Обычно в нашей семье кухня была территорией женщин. Не потому что отец был деспотом — наоборот, он просто почти всегда был на работе. Мама тоже работала, но кухня была её слабостью. Она искренне любила кормить домашних и радовалась, когда мы ели с аппетитом, словно это была высшая форма признания.

— О, было бы здорово, — улыбнулась она. — Сделай салат, я оставила овощи на столе.

На столе действительно лежала целая россыпь овощей. Я начал мыть и чистить их, автоматически, почти медитативно. Сегодня была пятница.

Первая пятница каждого месяца.

День, когда вся семья собиралась за одним столом на семейный ужин — традиция, доставшаяся нам ещё от родителей моего покойного дедушки. Менторы старшие завели её в семидесятых и почти никогда не нарушали. Я был исключением: учёба за границей часто вырывала меня из этих встреч.

И вот, спустя почти год, я снова становился частью этого круга.

Каждый раз мы собирались в гостиной, за одним и тем же круглым резным столом, оставшимся от прадедушки Эммануэля.
Менторы чтят семью. Чтят традиции.
Семья — священнее всего.

Я любил свою семью.

Но мы никогда не были похожи на среднестатистические семьи нашего города. Пока другие выезжали за город — бейсбол, барбекю, озеро, — Менторы предпочитали оставаться дома. Идеально накрытый стол, сверкающие приборы, парадная одежда, безупречные манеры. За ужином обсуждали достижения каждого представителя славного рода Менторов.

Отец всегда был сдержанным, воспитанным, серьёзным. Таким его сделал дед. И я всю жизнь стремился быть похожим на него.

Я начал мыть овощи... и почему-то вспомнил другую пятницу. Ту, самую первую в моей памяти, когда я понял правила этой семьи...

Однажды, в далёком детстве — мне было пять — я упал с велосипеда. На дороге валялась пустая стеклянная бутылка. Она разбилась подо мной, и осколки больно вошли в кожу рук.

Я, захлёбываясь слезами, побежал домой.

Влетел в прихожую прямо в обуви и закричал:

— Папа!

Отец вышел и первым делом недовольно посмотрел на грязные следы на идеально вымытом полу.

— Папа... кх... кровь... мне... больно...

Он опустил взгляд на мою руку, быстро подошёл, присел и осмотрел рану.

— Стекло вошло глубоко, Сэмуэль. Нужно ехать в больницу.

Он поднял меня на руки и направился к машине. Я продолжал плакать.

— Папочка, мне больно... рука...

— Перестань плакать, — спокойно сказал он. — Сейчас мы поедем в больницу, и всё это вытащат. Сколько раз я просил тебя не кататься на этой старой соседской рухляди? У тебя есть свой новый четырёхколёсный, но ты не послушал.

Он сделал паузу.

— В следующий раз за непослушание будет наказание. И запомни, юный сеньор: мужчины не плачут. Это сродни позору. Мужские слёзы.

В тот момент моё детское сердце треснуло.

Я понял, что разочаровал его. Моего кумира. Человека, на которого хотел быть похож.

Я резко вытер слёзы, начал глубоко дышать, стараясь успокоиться.
Что-то внутри меня сместилось, будто щёлкнул невидимый переключатель.

В больнице медсестра, доставая спирт и пинцет, сказала:

— Будет немного неприятно, малыш. Но ты не бойся, хорошо?

— Мужчины не плачут, — ответил я.

Она удивлённо улыбнулась и посмотрела на отца:

— Ух ты, какой взрослый мужчина у вас растёт.

Отец лишь кивнул, едва заметно улыбнувшись.

Когда она начала доставать стекло, было больно. Очень.
Но я не закрыл глаза.
И не плакал.

Я смотрел на отца. Слёзы подступали, жгли, но я терпел.

В тот вечер, вернувшись домой, я молчал.
Мама бросилась ко мне, обняла, почти плача.

— Шрамы украшают мужчин, — сказал я и, высвободившись из её объятий, ушёл в свою комнату.

Лёжа на кровати, я думал только об одном:

Мужчины не плачут.
Не показывают слабость.
Я должен быть хорошим сыном.
Я не должен разочаровывать отца.

Наверное, с того дня я и повзрослел раньше, чем следовало.