Глава 17

Прошёл месяц.
Дом стоял посреди ослепительно белой пустыни, окружённый высокими стенами и рядами пальм, которые казались слишком идеальными, будто их нарисовали. Внутри всё было синим. Не просто стенами и полом - настоящим синим мрамором, глубоким, холодным, с тонкими белыми прожилками, которые переливались при каждом движении света. Пол, колонны, лестница, даже обрамления дверей - всё дышало этим тяжёлым, почти подводным цветом. На стенах висели ковры с оранжевыми узорами, похожими на языки огня, которые пытались прорваться сквозь синеву. Мебель тоже была синей, тяжёлой, с оранжевыми вставками по краям. Иногда казалось, что дом живой - синий океан, в котором кто-то когда-то разлил кровь, и она застыла оранжевыми пятнами.
Виринея жила на втором этаже. Дверь в её крыло всегда была закрыта. Не на замок, который можно было бы открыть, а на электронный механизм, который слушался только голоса Шамса или его телефона. Она уже несколько раз пыталась подойти ближе, когда он уходил, но каждый раз в коридоре появлялся охранник. На каждом этаже их стояло ровно по десять. Она пересчитала. Несколько раз. Из чистого безделья и тихого, почти болезненного любопытства. На участке, когда ей разрешали выходить на балкон, она видела ещё двадцать. Шамс однажды сам подтвердил эти цифры, когда застал её у окна, считающую.
- Ты очень внимательная, куколка, - сказал он тогда мягко. - Это хорошо. Но не стоит считать то, что тебя не касается.
Прислуги было мало. Всего две горничные. Она увидела их на третий день, когда одна из них принесла еду. Рты у обеих были зашиты нитками. Чёрными, грубыми, с узлами по углам губ. Они не издавали ни звука, только смотрели вниз и быстро уходили. Виринея тогда стояла у двери и не могла отвести глаз. Позже, вечером, Шамс подтвердил спокойным, почти безразличным тоном:
- Их только двое. Им больше не нужно говорить. Они всё понимают и без слов.
Повара она ни разу не видела. Еда появлялась на столе уже готовой - изысканная, красивая, но она почти не чувствовала вкуса. Иногда казалось, что даже еда здесь была синей.
Связи с внешним миром не было совсем. Ни телефона, ни интернета, ни даже обычного радио. Окна на втором этаже не открывались. Только балкон, на который её иногда выпускали под присмотром охраны. Оттуда она видела только стены, пальмы и бесконечную пустыню, которая в полдень становилась белой, как раскалённый металл.
Однажды, когда Шамса не было дома, она нашла стопку бумаг в маленькой комнате рядом со своей спальней. Бумаги лежали в ящике, прикрытые синей тканью. Она почти коснулась их, но рука замерла. В голове вспыхнуло воспоминание о сейфе в бабушкином доме, о том, как она открыла его, о коде Sombra, о том, к чему всё это привело. Она медленно закрыла ящик и отошла. Больше не прикасалась.
Дни тянулись медленно, как густой синий мёд. Шамс приходил каждый вечер. Разговаривал. Иногда подолгу. Говорил о будущем, о том, как она постепенно привыкнет, как он будет о ней заботиться. Он не касался её. Только смотрел. И в его взгляде было что-то спокойное, почти ласковое, но под этим спокойствием она чувствовала тяжесть. Как будто он уже решил, какой она должна стать, и теперь просто ждал, пока она сама это поймёт.
По ночам она лежала на огромной синей кровати и слушала, как дом дышит. Охрана ходила по коридорам тяжёлыми, размеренными шагами. Иногда доносился тихий звон посуды снизу. Иногда - далёкий голос Шамса, говорившего по телефону на арабском. Она не понимала слов, но чувствовала интонацию. Уверенную. Холодную.
Внутри неё всё чаще поднималась тихая, вязкая тревога. Этот дом был слишком красивым, слишком тихим, слишком идеальным. Всё здесь было на своих местах. Горничные с зашитыми ртами. Охрана, которую можно было пересчитать. Синий мрамор, который не отражал ничего лишнего. Оранжевые узоры, которые напоминали огонь, но никогда не горели.
Она понимала: это было затишье.
Затишье перед бурей, которую она ещё не могла разглядеть, но уже чувствовала кожей. Как будто дом сам ждал чего-то. Как будто Шамс ждал. Как будто даже охранники ждали.
А она сидела на втором этаже, среди синего мрамора и оранжевых узоров, и медленно, день за днём, забывала, как звучало её настоящее имя.
Иногда по ночам она всё ещё шептала его в темноту.
Но с каждым днём шёпот становился всё тише.

День начался тихо, как обычно. Синий мрамор отражал утренний свет, оранжевые узоры на коврах казались приглушёнными, почти сонными. Виринея сидела у окна, хотя сама рама больше не открывалась, и смотрела на пустыню, которая в это время суток казалась особенно безжизненной. Она уже привыкла к тому, что дни здесь тянутся медленно, будто кто-то специально растягивает время, чтобы она успела окончательно раствориться в этом доме.
Но сегодня тишина была разорвана резко и грубо.
Шамс вошёл без стука. Дверь с силой ударилась о стену, и эхо прошлось по всему второму этажу. Его лицо было тёмным, губы сжаты, глаза горели настоящей, почти неконтролируемой яростью. Он говорил громко, резко, переходя на арабский, потом снова на русский, и каждое слово било, как пощёчина.
- Вы думаете, я слепой? - кричал он, прохаживаясь по комнате. - Я знаю, что она подходит к дверям. Я знаю, что она считает охрану. Я знаю, что она смотрит на балкон, будто собирается улететь! Вы все здесь слишком расслабились! Слишком много свободы!
Он остановился прямо перед ней. Виринея не двигалась. Только пальцы слегка сжались на подоле платья. Сердце колотилось так сильно, что она слышала его в ушах. Шамс продолжал кричать ещё несколько минут, и в его голосе было что-то настоящее, не притворное - злость, которая вырвалась наружу, будто долго сдерживалась.
А потом, внезапно, он замолчал.
Глаза его расширились, будто он только сейчас увидел, как она сидит, бледная, с дрожащими руками. Он провёл ладонью по лицу, глубоко вдохнул и резко сменил тон. Голос стал тихим, почти мягким, но в нём всё ещё звучала усталость.
- Прости, - сказал он. - Я тебя напугал. Это неправильно. Я не должен был... Я просто... слишком много всего. Слишком много людей, которые думают, что могут меня обмануть. Но ты здесь ни при чём.
Он сел напротив, на расстоянии, как всегда. Не приближался. Не пытался коснуться.
- Я не касаюсь женщин до женитьбы, - продолжил он спокойнее. - Таковы традиции. Моя вера. Мой закон. Я не буду тебя трогать, пока всё не будет сделано правильно. Ты должна это знать. Это важно.
Виринея молчала. Она смотрела на него и пыталась понять, где заканчивается его ярость и начинается этот спокойный, почти заботливый тон. Всё внутри неё сжалось от этой резкой смены. Как будто человек, который только что кричал, внезапно надел маску доброты.
В тот же день охрану усилили. Она услышала новые шаги в коридоре, увидела, как на лестнице появилось ещё несколько человек. На втором этаже теперь стояло не десять, а двенадцать. На участке, когда она выглянула в окно, тоже стало больше тёмных фигур. Шамс лично сказал ей вечером:
- Отныне ты не выходишь на балкон. И не покидаешь второй этаж без моего разрешения. Это не наказание. Это... забота. Чтобы никто не смог тебя достать. Чтобы ты была в безопасности.
Она кивнула. Спорить было бесполезно. Да и сил уже не оставалось.
Вечером они ужинали в большой синей гостиной. Стол был накрыт, еда пахла специями и чем-то сладким. Шамс сидел напротив, спокойный, собранный, будто утренний срыв никогда не происходил. Он говорил долго и подробно о традициях. О том, как важно уважать границы, как мужчина должен защищать, а не принуждать. О молитвах, о чистоте, о том, что семья - это ответственность.
- Я не буду заставлять тебя принимать мою веру, - сказал он вдруг, глядя ей прямо в глаза. - Это важно. Я не требую, чтобы ты становилась мусульманкой. Ты можешь оставаться при своих взглядах. Я только хочу, чтобы ты понимала мои правила. Чтобы ты знала, почему я поступаю именно так.
Виринея действительно удивилась. Эта фраза прозвучала неожиданно. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается странная, почти болезненная путаница. Он кричал утром. Он усилил охрану. Он закрыл её на этаже. А теперь говорил, что не будет заставлять менять веру. Как будто давал ей крошечный кусочек свободы, чтобы она не заметила, как сильно уже затянута клетка.
Она слушала его голос, смотрела на синий мрамор, на оранжевые узоры, которые в свете ламп казались ещё ярче, и думала, что это затишье становится всё более странным. Всё более опасным. Потому что чем мягче становился Шамс, тем сильнее она чувствовала, что буря где-то рядом. Что он уже решил, какой она должна быть. И просто ждёт, пока она сама это примет.
После ужина он ушёл. Охрана снова заняла свои места. Дверь в её крыло закрылась с тихим электронным щелчком. Виринея осталась одна среди синего мрамора и оранжевых узоров, с новой, ещё более жёсткой клеткой вокруг себя.
И впервые за долгое время она поймала себя на мысли, что даже крик Шамса был честнее, чем его спокойные, почти нежные слова за ужином.