Глава 12

Пять дней спустя.
Изабелла уже не считала дни. Время для неё превратилось в бесконечную белую полосу, прерываемую только уколами, перевязками и тихими голосами врачей.
После первого срыва её держали под сильными седативными препаратами почти круглые сутки. Лицо зажило быстро - современная медицина и дорогие препараты сделали своё дело. Швы сняли вчера. Сегодня утром ей снова сказали, что операция пройдёт успешно.
Повторная операция.
Она лежала на каталке, которую везли по длинному белому коридору в операционную. Потолок плыл над ней. Яркие лампы слепили глаза даже сквозь полуприкрытые веки. Руки были зафиксированы мягкими ремнями - «для безопасности», как сказали врачи.
Внутри неё уже почти ничего не осталось.
Психика трещала по швам.
Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней всплывало чужое отражение в зеркале - то новое лицо, которое она пыталась срезать осколком. Она больше не узнавала себя. Даже голос в голове звучал теперь по-другому - чужой, далёкий, как будто принадлежал кому-то другому.
«Виринея... Виринея... Виринея...» - постоянно повторяли врачи и медсёстры.
Она уже почти перестала поправлять их.
Иногда по ночам она просыпалась в холодном поту и начинала тихо шептать своё старое имя, как молитву:
- Изабелла... Меня зовут Изабелла... Изабелла...
Но с каждым днём это имя звучало всё более фальшиво. Как будто оно отваливалось от неё кусками, как старая краска.
Каталка въехала в операционную. Яркий свет ламп ударил в глаза. Анестезиолог склонился над ней с маской в руках.
- Сейчас вы уснёте, Виринея. Когда проснётесь, всё будет ещё лучше. Лицо станет окончательно гармоничным.
Изабелла посмотрела на него пустыми глазами.
- У меня уже нет лица... - прошептала она едва слышно. - Зачем вы режете то, чего уже нет?
Анестезиолог не ответил. Просто надел маску ей на лицо.
- Дышите глубоко.
Она вдохнула сладковатый газ. Мир начал растворяться.
Последняя мысль перед тем, как провалиться в темноту, была странно спокойной:
«Если Хантер погиб... то и мне уже незачем быть Изабеллой. Пусть будет Виринея. Пусть будет кто угодно. Всё равно уже всё равно...»
Через несколько часов она проснулась в палате.
Лицо снова было забинтовано. Боль была сильнее, чем в прошлый раз. Но она даже не застонала. Просто лежала и смотрела в потолок пустым взглядом.
Медсестра вошла, улыбнулась дежурной улыбкой.
- Как вы себя чувствуете, Виринея?
Изабелла долго молчала. Потом медленно повернула голову и произнесла ровным, безжизненным голосом:
- Я - Виринея.
Медсестра удовлетворённо кивнула.
- Правильно. Вы быстро учитесь.
Когда дверь закрылась, Изабелла осталась одна.
Она подняла забинтованную руку и осторожно коснулась лица через повязки. Под пальцами ощущалась новая форма - чужие скулы, чужой нос, чужой подбородок.
Слёзы потекли из глаз, но она даже не всхлипнула. Просто лежала и плакала молча, беззвучно.
Психика ломалась уже не с треском, а тихо, почти нежно - как тонкое стекло, которое медленно покрывается сеткой трещин.
Она больше не кричала.
Не пыталась резать себя.
Не звала Хантера.
Она просто приняла.
Приняла, что Изабеллы больше нет.
Приняла, что её тень погибла в том коридоре.
Приняла, что скоро её отдадут какому-то человеку по имени Шамс, и она будет принадлежать ему.
Внутри неё осталась только тихая, мёртвая пустота.
Иногда по ночам она всё ещё шептала старое имя - «Изабелла» - но уже без надежды. Просто по привычке. Как человек, который продолжает гладить давно умершего кота.
Она сломалась.
Не громко.
Не с криками и истерикой.
Она сломалась тихо, глубоко и окончательно.

Изабелла (или уже Виринея - она сама уже не знала) лежала в новой палате после второй операции. Лицо снова было забинтовано, но боль стала привычной, почти родной. Она уже не кричала. Не сопротивлялась. Просто лежала и смотрела в потолок, где белая краска казалась бесконечной пустотой.
Седативные препараты делали мысли тяжёлыми и вязкими. Но иногда, в моменты просветления, к ней приходили воспоминания - яркие, как старые фотографии.
Она вспомнила тот вечер.
Бабушка Лилиана сидела в старом кресле у окна в бабушкином доме. За окном тихо шумел дождь. В руках у неё была старинная, потрёпанная книга в кожаном переплёте. Бабушка читала медленно, шевеля губами, будто смаковала каждое слово. Изабелла, тогда ещё маленькая, сидела у её ног на ковре и играла с деревянным зайцем.
Вдруг из книги выпала старая жёлтая фотография. Она упала на пол рядом с Изабеллой. На фото была красивая молодая женщина с тёмными волосами и зелёными глазами. Она стояла в лесу, улыбалась и держала на поводке большую собаку - чёрную, с густой шерстью.
Бабушка резко замолчала. Её рука дрогнула. Она быстро наклонилась, подняла фотографию и посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевернула. На обороте была надпись, слегка смазанная временем:
«Моя Виринея. 19.. год. Она уже почти приручена.»
Бабушка вдруг встала. Лицо её стало белым. Она вышла из комнаты, не сказав ни слова. Изабелла слышала, как в соседней комнате бабушка тихо, почти беззвучно заплакала - горько, надрывно, как человек, который давно держал в себе боль.
Через некоторое время в дом вошёл дед Гвидо. Он вёл на поводке большую чёрную собаку - ту самую, что была на фото. Собака шла спокойно, но в её глазах было что-то дикое, настороженное.
Дед остановился в дверях комнаты, где плакала бабушка. Его голос был низким и тяжёлым:
- Нечего рыдать, Лилиана. Что было, то было. Хищников надо приручать. Любой ценой. Иначе они приручат нас.
Бабушка не ответила. Только плач стал тише.
Изабелла, маленькая, сидела на ковре и ничего не понимала. Она просто смотрела на большую чёрную собаку и думала, какая она красивая.
А сейчас, лежа в новой клинике с забинтованным лицом, Изабелла наконец поняла.
Это была не собака.
Это был волк.
Вот только на волка он совсем не был похож - слишком спокойный, слишком послушный, слишком... прирученный.
Как и она теперь.
Виринея.
Она закрыла глаза. Слёзы тихо потекли из-под бинтов.
«Хищников надо приручать любой ценой...»
Эти слова деда теперь звучали как приговор, вынесенный ей самой.
Она уже не сопротивлялась.
Не кричала.
Не резала себя осколками.
Она просто лежала и позволяла им делать с собой всё, что угодно.
Потому что внутри уже не осталось Изабеллы.

Изабелла лежала в палате после второй операции. Лицо всё ещё было частично забинтовано, но отёк уже начал спадать. Она почти не двигалась. Просто смотрела в потолок и думала о том, как тихо и окончательно сломалась.
Дверь открылась.
Вошла медсестра в маске и с толстыми очками в тёмной оправе. Она несла поднос с лекарствами и новой повязкой. Движения были привычными, профессиональными. Женщина подошла к кровати и начала менять повязку.
Изабелла повернула голову.
Что-то в этой медсестре было знакомым. Очень знакомым.
Она смотрела на глаза за стёклами очков, на форму бровей, на то, как женщина слегка наклоняет голову, когда работает. Сердце вдруг заколотилось сильнее.
- Ника... - прошептала Изабелла едва слышно.
Медсестра замерла на долю секунды. Потом продолжила работу, будто ничего не услышала.
Но Изабелла уже знала.
Это была она. Её лучшая подруга. Ника. Те же глаза, та же привычка прикусывать нижнюю губу, когда нервничает. Даже под маской и очками Изабелла узнала бы её где угодно.
- Ника... - повторила она чуть громче, голос дрожал. - Это ты... Я знаю, что это ты.
Медсестра (Ника) не подняла глаз. Руки её слегка задрожали, когда она закрепляла новую повязку.
- Вы ошибаетесь, Виринея, - ответила она ровным, профессиональным тоном. - Меня зовут Анна. Я ваша медсестра.
Изабелла смотрела на неё не отрываясь. Слёзы навернулись на глаза.
- Почему ты здесь? Почему ты... с ними? Ника, пожалуйста... посмотри на меня. Это же я. Изабелла.
Ника продолжала работать. Голос оставался спокойным, но в нём появилась едва заметная трещина:
- Вы - Виринея Ариадна Ковалёва. У вас была тяжёлая травма головы во время инцидента. Иногда пациенты после таких травм путают людей. Это нормально. Постарайтесь отдыхать.
Изабелла протянула руку и схватила Нику за запястье. Слабо, но отчаянно.
- Ника... я знаю, что это ты. Пожалуйста... скажи мне, что происходит. Хантер... он погиб? Скажи мне правду.
Ника наконец подняла глаза. За стёклами очков мелькнуло что-то очень сложное - боль, вина, страх. На секунду маска почти слетела. Но она быстро взяла себя в руки и мягко, но твёрдо высвободила руку.
- Отдыхайте, Виринея. Скоро придёт врач.
Она повернулась и быстро вышла из палаты.
Дверь закрылась.
Изабелла осталась одна.
Слёзы тихо текли по забинтованному лицу. Она не вытирала их.
Ника была здесь. Её лучшая подруга. Та, с кем они гуляли по заброшенному парку, смеялись и держались за руки. Та, кому она доверяла больше всех.
И теперь Ника делала вид, что не знает её.
Это было больнее, чем все операции вместе взятые.
Изабелла закрыла глаза и прошептала в пустоту:
- Если даже ты меня не узнаёшь... то кто я теперь?
В коридоре Ника остановилась у стены. Она сняла очки и провела рукой по лицу. Глаза были красными.
Она узнала Изабеллу сразу. С первого взгляда. Но не могла показать этого. Не здесь. Не сейчас.
Её сердце разрывалось.
А Изабелла в палате тихо плакала под бинтами.
Ника пришла снова на следующий день.
Она вошла в палату всё в той же маске и толстых очках, с подносом лекарств и новых повязок. Движения были чёткими, профессиональными, но Изабелла сразу заметила, как слегка дрожат её пальцы, когда она ставила поднос на тумбочку.
- Добрый день, Виринея, - сказала Ника ровным голосом. - Я ваша личная медсестра на период восстановления. Меня зовут Анна. Я буду следить за вами до передачи заказчику.
Изабелла лежала неподвижно и смотрела на неё. Глаза были красными от постоянных слёз, но уже без ярости - только с тихой, глубокой болью.
- Ника... - прошептала она. - Зачем ты так? Я же знаю, что это ты.
Ника не ответила сразу. Она осторожно начала менять повязку на лице Изабеллы. Пальцы касались кожи очень бережно, почти нежно.
- Вы всё ещё путаете людей после травмы, - сказала она тихо, но твёрдо. - Это нормально. Я ваша личная медсестра. Я буду с вами до конца подготовки.
Изабелла закрыла глаза. Слёзы снова потекли из-под бинтов.
- Ты была моей подругой... Мы гуляли в парке. Ты смеялась. Алиса молчала и держала нас за руки. А теперь ты... делаешь вид, что меня не знаешь.
Ника молчала. Только дыхание стало чуть чаще. Она закончила с повязкой и начала готовить очередную инъекцию.
- Сегодня вам введут препараты для лучшего заживления и стабилизации психики, - продолжила она, будто не слышала. - Завтра начнётся финальная подготовка к встрече с заказчиком. Вам нужно выглядеть идеально. Говорить правильно. Двигаться правильно. Шамс... он не любит, когда девушки ведут себя неправильно.
Имя «Шамс» упало между ними тяжёлым камнем.
Изабелла не ответила. Она просто лежала и позволяла Нике делать всё, что нужно. Внутри неё уже почти ничего не осталось. Только тихая, мёртвая пустота.
Ника приходила ещё два раза за день.
Второй раз - вечером. Она принесла ужин и новые таблетки. Снова говорила только как медсестра «Анна». Рассказывала про режим, про то, как важно правильно питаться перед финальной подготовкой. Ни разу не назвала Изабеллу по старому имени. Ни разу не показала, что узнаёт её.
Но Изабелла видела, как у Ники дрожат руки, когда она поправляла подушку. Как она иногда задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно. Как в глазах за стёклами очков мелькает настоящая боль.
Третий раз - поздно ночью. Ника пришла одна. Проверила капельницу, измерила давление. Комната была тёмной, только ночник горел.
Изабелла прошептала, почти без надежды:
- Ника... если ты меня слышишь... просто скажи, что ты здесь. Мне больше ничего не нужно. Просто скажи.
Ника долго молчала. Потом очень тихо, почти неслышно, наклонилась ближе и прошептала:
- Я здесь... но я не могу помочь. Прости.
И сразу выпрямилась, вернувшись к роли «Анны».
- Спите, Виринея. Завтра важный день. Максимальная подготовка к встрече с Шамсом. Он хочет видеть вас идеальной.
Изабелла закрыла глаза.
Она уже не плакала.
Просто лежала и чувствовала, как последние кусочки себя медленно растворяются в этой стерильной тишине.
Ника была рядом.
Но Ника уже не была её подругой.
А Шамс был всё ближе.