Глава 6

Bad Omens — Artificial Suicide

Прошла уже целая неделя.
Я считала дни по тому, как менялось освещение в коридоре и по количеству раз, когда приносили еду — пресную, холодную, едва съедобную. Семь дней в этой бетонной могиле. Семь дней, когда меня то допрашивали, то оставляли в тишине, то снова тащили на «обследование». Тело уже привыкло к боли — запястья покрылись коркой, ребра ныли при каждом движении, а кожа на ногах всё ещё чесалась от воспоминаний о клопах. Но хуже всего была тишина внутри головы. Она заполнялась воспоминаниями, которые я не хотела пускать.
Сегодня меня не трогали. Просто принесли воду и кусок хлеба, заперли дверь и ушли. Я сидела на скамье, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Красная лампочка мерцала, отбрасывая длинные тени.
В голове снова всплыло озеро.
Тот день у бабушкиного дома. Мы были у старого озера за соснами. Вода была холодной, почти ледяной, но солнце грело плечи. Хантер стоял по пояс в воде, мокрые волосы прилипли ко лбу, а его глаза… эти глаза смотрели на меня так, будто я была единственной вещью на свете, которую он хотел удержать. Он притянул меня к себе, медленно, уверенно. Его губы коснулись моих — сначала осторожно, потом глубже, настойчивее. Вода плескалась вокруг нас, холод контрастировал с теплом его тела. Я чувствовала его руки на своей талии, его дыхание на коже. На секунду мне показалось, что мир сузился только до нас двоих — до этого поцелуя, до озера, до сосен, которые шумели вокруг.
А потом я убежала.
Вырвалась из его рук, выскочила на берег, схватила платье и побежала босиком через лес. Сердце колотилось, ноги скользили по мокрой траве. Я слышала, как он зовёт меня, но не остановилась. Бежала, пока лёгкие не начали гореть. Бежала, потому что боялась — не его, а того, как сильно мне хотелось остаться в его руках.
Почему я вспоминаю именно это сейчас?
Почему не его слова на кухне, не то, как он ушёл после того, что сделал со мной? Почему именно озеро? Почему именно тот поцелуй, после которого я почувствовала себя живой и одновременно напуганной?
Я закрыла глаза и прижалась лбом к коленям. Слёзы тихо покатились по щекам. Не от боли — от тоски. От того, что даже в этой клетке я не могла перестать думать о нём.
Потом мысли перескочили на Ники.
Моя лучшая подруга. Мы с ней всегда были неразлучны. Она смеялась громче всех, знала все сплетни, таскала меня по кафе и говорила, что я слишком много думаю. «Белла, живи наконец!» — повторяла она. Где она сейчас? Ищет ли меня? Звонит ли в полицию? Или… знает ли она что-то? Иногда мне казалось, что в её глазах проскальзывало что-то странное, когда я рассказывала про деда и старый дом. Но я всегда отгоняла эту мысль. Ника не могла быть связана с этим. Она моя подруга. Она бы не предала.
А Алиса… тихая, всегда немного отстранённая Алиса. Мы втроём были командой. Она готовила лучший кофе и молчала, когда нужно было просто побыть рядом. Что они думают сейчас? Что я просто исчезла? Что уехала без предупреждения? Или уже ищут меня по лесу?
Я всхлипнула тихо, чтобы никто не услышал.
— Ники… Алиса… — прошептала я в темноту. — Если вы слышите… пожалуйста, найдите меня. Или хотя бы… скажите ему. Скажите Хантеру, где я.
Имя вырвалось само. Я прикусила губу, но было поздно. Даже сейчас, через неделю в этой тьме, я думала о нём. О том, как он стоял среди сосен и смотрел на мои окна. О том, как целовал меня в озере, а я убежала, потому что боялась сдаться. О том, как его тень всегда была где-то рядом — пугающая и одновременно… единственная знакомая.
Я ненавидела его.
Ненавидела за то, что он вошёл в мою жизнь и оставил после себя эту тяжесть.
Но в этой клетке, где каждый день меня ломали по кусочкам, именно воспоминание о нём не давало мне окончательно провалиться в пустоту.
Я представила, как он идёт через лес. Как его глаза ищут меня. Как он, возможно, уже знает, где я.
— Найди меня… — прошептала я почти беззвучно. — Даже если после этого я снова убегу от тебя. Даже если снова объявлю тебе войну. Только найди меня, Хантер.
Слёзы капали на колени.
Хлеб лежал нетронутым.
Неделя закончилась, а я всё ещё была здесь.
Но где-то глубоко внутри, среди страха и голода, теплилась крошечная, опасная надежда:
Может, моя тень среди сосен всё-таки услышит.
Прошла ещё одна ночь, а потом всё изменилось.
Дверь открылась не как обычно — не с грубым лязгом, а почти тихо. В камеру вошли двое охранников и та самая Лилия. Она не смотрела мне в глаза. Только быстро кивнула и поставила на пол чистую одежду — простое серое платье и тапочки.
— Вставай, — сказал один из охранников. — Тебя выводят.
Сердце сразу заколотилось. «Выводят». Это слово могло значить всё что угодно — допрос, новое обследование или… что-то хуже. Я поднялась на ноги, ноги дрожали после недели на холодной скамье. Наручники сняли только с одной руки, вторую оставили прикованной к охраннику. Лилия шла сзади, молча.
Мы шли длинным коридором. Запах плесени и мочи постепенно слабел. Воздух становился чище. Потом нас подняли на лифте — старом, скрипучем, но всё-таки лифте. Когда двери открылись, я моргнула от неожиданности.
Комната была… чистой.
По сравнению с моей камерой это казалось роскошью. Светлые стены, хоть и без окон, но с нормальным белым освещением. Пол вымыт. В центре — большой стол, вокруг стулья. На столе даже стояла ваза с искусственными цветами. Здесь были люди. Много людей. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в строгих платьях, несколько пожилых — с седыми волосами и холодными, оценивающими взглядами. Все они повернулись ко мне, когда я вошла.
Время будто начало скакать.
Один момент — меня поставили посреди комнаты, как на сцену.
Следующий — пожилая женщина с острым взглядом подошла ближе и провела пальцами по моему подбородку, заставляя поднять голову.
«Похожа… очень похожа», — тихо сказала она кому-то за спиной.
Ещё скачок.
Мужчина лет сорока, с золотой цепочкой на шее, обошёл меня по кругу, словно оценивая товар на аукционе. Его взгляд задержался на моих руках, на ссадинах от наручников.
«Виринея всегда была тоньше в талии», — бросил он небрежно.
Виринея.
Имя снова ударило, как пощёчина. Они произносили его так, будто оно уже принадлежало мне. Будто я уже не Изабелла.
Скачок времени.
Молодая женщина с ярко накрашенными губами подошла и поправила мои волосы. Её пальцы были холодными.
«Глаза почти те же. Если подкрасить и сделать причёску — будет идеально».
Я стояла посреди них и чувствовала себя призраком. Они говорили обо мне, но не со мной. Как будто меня уже не существовало. Только оболочка, которую нужно подготовить.
— Её готовят к отправке, — тихо сказала Лилия, когда мы на секунду остались одни в углу комнаты. — Куда именно — не знаю. Но сегодня тебя помоют, дадут нормально поесть и даже кровать. Не сопротивляйся. Так будет легче.
Легче.
Слово звучало насмешкой.
Потом меня снова повели. На этот раз — в небольшую комнату с настоящим душем. Горячая вода. Шампунь. Мыло. Я стояла под струями и дрожала, хотя вода была тёплой. Грязь, пот, запах камеры — всё стекало с меня, но внутри ничего не отмывалось. Я закрыла глаза и снова увидела озеро. Холодную воду, губы Хантера на моих, его руки, которые держали меня крепко, но не грубо. Как я вырвалась и побежала через лес. Как ветер бил в лицо, а сердце колотилось от страха и чего-то ещё — чего-то запретного и притягательного.
Почему я вспоминаю именно это?
Почему не допросы, не грязную кушетку, не угрозы?
Потому что там, у озера, я ещё была собой. Изабеллой. А не кем-то, кого готовят «к отправке».
После душа мне дали чистое бельё и то серое платье. Потом — нормальную еду: суп, хлеб, даже кусочек мяса. Я ела медленно, боясь, что желудок отвык. А потом меня отвели в маленькую комнату с настоящей кроватью. Матрас был тонкий, но мягкий. Простыня чистая. Наручник пристегнули к спинке кровати, но хотя бы не за спину.
Я легла и уставилась в потолок.
Время снова скакало в голове.
Один момент — пожилая женщина говорит: «Она должна выглядеть как Виринея».
Следующий — молодая с яркими губами поправляет мне волосы.
Следующий — Лилия шепчет: «Не сопротивляйся… так будет легче».
Я повернулась на бок, насколько позволяла цепь. Слёзы тихо текли по щекам и впитывались в чистую подушку.
— Ники… Алиса… — прошептала я в темноту. — Если вы ищете меня… пожалуйста, найдите быстрее.
А потом — снова он.
Хантер.

— Если ты действительно Охотник… — прошептала я так тихо, что даже сама едва услышала. — Найди меня.
Я больше не хочу бежать.
Я просто хочу домой… к соснам.
Но внутри я знала правду.
Домой уже не будет.
Будет только пепел.
Я закрыла глаза и впервые за неделю провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.
А где-то далеко, за стенами этой «чистой» комнаты, уже готовили меня к отправке.
Куда — я пока не знала.

Я лежала на относительно мягкой кровати, уставившись в потолок. Чистая простыня слегка пахла дешёвым стиральным порошком, но после недели в камере это казалось почти роскошью. Наручник на правой руке был пристёгнут к спинке кровати, не давая мне встать полностью, но хотя бы не выворачивал плечи. Тело ныло, однако впервые за долгое время я могла вытянуть ноги и не чувствовать холодный бетон под собой.
Сон не шёл. В голове всё ещё крутились обрывки дня: чистая комната, чужие взгляды, слова «Виринея», «отправка», «подготовить». Я пыталась не думать об этом, но тишина только усиливала шум в ушах.
И вдруг за дверью раздались голоса.
Два охранника. Они говорили негромко, но в ночной тишине каждое слово было отчётливым.
— …может, её отпустить? Жалко девочку, — произнёс один. Голос был молодой, с лёгкой хрипотцой. — Она же не понимает, во что вляпалась.
Второй фыркнул. Голос грубее, старше.
— Ага, и ты пойдёшь на её место? Идиот. Жалко ей, видите ли. Ну знаешь ли, у тебя ни капли жалости.
— Да у тебя тоже её не будет позже, — огрызнулся первый. — Когда тебя самого поставят к стенке за то, что слишком много болтаешь.
Они помолчали. Я затаила дыхание, боясь даже шелохнуться, чтобы не пропустить ни слова.
— А как её настоящее имя? — спросил младший.
— Изабелла, — ответил второй коротко. — А теперь заткнись.
Изабелла.
Моё имя прозвучало так буднично и одновременно так страшно. Как будто они уже обсуждали не человека, а вещь, которую скоро переименуют.
— Нужно всё подготовить, — продолжил старший охранник уже тише. — Босс имеет плохое предчувствие. А оно его никогда не подводило. Говорит, что что-то не так. Поэтому ускоряем отправку.
— И не вздумай её выпустить, — добавил он жёстче. — Иначе нас всех пустят на мясо. Понял?
— Понял… — буркнул младший.
— Иди уже, дурак. Сменишь меня через два часа.
Шаги удалились. Один из охранников остался за дверью — я слышала, как он тяжело вздохнул и прислонился к стене.
Я лежала неподвижно, прижав ладонь свободной руки ко рту, чтобы не издать ни звука. Сердце колотилось так громко, что казалось, охранник за дверью тоже его слышит.
Изабелла.
Они всё ещё называли меня так. Пока. Но уже готовили к тому, чтобы я стала кем-то другим. Виринеей. Куклой. Товаром для отправки.
Я закрыла глаза и почувствовала, как слёзы снова потекли по вискам, впитываясь в подушку.
За дверью охранник кашлянул и переступил с ноги на ногу.
Я повернулась на бок, насколько позволяла цепь, и свернулась калачиком.
Чистая кровать. Горячий душ. Нормальная еда.
Всё это было не милостью.
Это была подготовка.
Подготовка к отправке.
А я лежала и слушала тишину, в которой уже звучал пепел.